Она раскрыла чёрные руки и обняла его, прижимая к себе. Невидимым лицом она уткнулась в его шею, словно пряча саму себя в этом храбром юном солдате.
Так нежно было это видение и вместе с тем так чудовищно страшно. Страшно от мысли, что должно произойти дальше с этим молодым человеком.
Он не отводил взгляда от юноши и тени, и даже не моргал. Всё сейчас отошло на последний план. Был лишь этот холодный, покошенный барак, парень в солдатской форме и тень, его обнимающая.
Из другого угла барака показался человек, медленно шедший к юноше, с довольным кряхтением.
Он не мог рассмотреть лица этого человека, но почему-то не сомневался, что тот улыбается.
На человеке был странный длинный кожаный фартук, цельные перчатки и сапоги, к вящему ужасу напрочь вымазанные кровью. Там были следы как совсем свежей, ещё стекавшей крови, так и запёкшиеся и почерневшие пятна.
Человек в фартуке остановился напротив юноши, который на него не смотрел. Парень стискивал руки тени, обнимавшей его.
- Последний остался,- крякнул человек в фартуке, и вынул из кармана маузер,- Мерзкий лях, ещё руки об тебя марать.
Прозвучал один быстрый выстрел, от которого он ощутил, что в его сердце что-то подорвалось и выпрыгнуло наружу.
Человек в окровавленном фартуке ушёл из поля зрения, а юноша повалился на деревянный пол.
Тень продолжала держать его в своих объятиях, и юноша поднялся с места вслед за ней.
- Widzisz, nie ma bólu,- мягко произнесла тень и повлекла молодого человека за собой,- Chodź ze mną.[8]
Он видел, как тень растворяется в пространстве вместе с юным солдатом, а тело этого самого юноши продолжает лежать на полу с огнестрельным ранением, из которого медленно вытекала кровь, и ползла по доскам, стекая в щели между ними.
Как такое вообще возможно?
Как?
Он оторвался от стены барака и сделал несколько неровных шагов назад. Всё вокруг завертелось в бешенном центрифужном танце, в центре которого находился он сам. Зимний лес, тёмный барак и белоснежное поле плясали и ходили ходуном, ускоряя с каждым оборотом свой ход, а он никак не мог прийти в себя, чтобы вырваться из этой пропасти.
Сейчас, да ровно сейчас, опять он увидит этот чёртов силуэт со страшными глазами. Опять эти глаза будут смотреть на него в терпеливой настойчивости, словно ожидая момента, когда он сдастся, отступит, уступит им.
Никогда.
Никогда!
Он не позволит этому нечто победить. Пусть он не может подняться с места и позвать на помощь, но он не станет поддаваться дурным снам и бредовым видениям. Ни сегодня, ни когда либо ещё.
Он готов к приходу тени. Готов увидеть эти глаза. Готов.
Но ничего не происходило.
Кругом всё так же плясали и танцевали, накручивая хороводы зимний лес, барак и белое поле, и никого больше не было вокруг.
Зато вернулась адская тяжесть и пекущая глаза боль. Эта адская боль утягивала куда-то наружу, вынимая и потроша внутренности, пронзая колючими щипцами и выворачивая суставы.
Так пытать, наверное, умеют его личные палачи, только зачем они сейчас применяют свои несравненные техники ведения допросов на своём хозяине? Забыли мелкие жулики кто их кормит. Без него они никто. Они все никто.
Боль била по каждой точке его тела, и в ужасе он открыл глаза, судорожно хватая ртом воздух. Слишком шокированный, чтобы что-то внятное сказать, зато лица людей, находящихся в комнате, он рассмотрел внимательно, узнавая присутствующих. Они были удивленны тем, что он очнулся. Надо же, не они одни. Тут же зашептались и забегали. Возможно, это новая надежда для них. А для него самого? Ощущает ли он себя поправившимся и наконец исцелённым?
Стоило только подумать об этом, как голову пронзила очередная вспышка боли.
Нет, эта боль никак не хочет проходить. Она продолжит жечь его адским пламенем до самого конца, и ничто не способно облегчить его участь или остановить эту напасть.
***
Как бы он не любил зиму, а холод он терпеть не мог. Странное, страшное время года. Снег на оголённой коже жжётся, и кожа сохнет от мороза, грубеет и трескается до крови. Пытаешься согреться множеством одеял, да всё никак не можешь. Собственного тепла не хватает, а дом не всегда протоплен как надо.