Жуткое время года.
Все дороги заметает, даже следа с детских забав не остаётся. Деревья замирают как замороженные существа, подпирая низкое серое небо своими верхушками.
Можно было бы даже насладиться этой порой, но он не мог.
Мальчик сидел в углу комнаты, обнимая ноги, и подрагивая от холода смотрел в заиндевевшее окно. Скорей бы наступила весна. Почему она постоянно опаздывает и задерживается? Он так не любил подолгу оставаться дома, ведь рядом всегда был и этот человек...
Сейчас он где-то у себя, а мальчик сидит тише воды и ниже травы, лишь бы не попасть под раздачу. Опять.
Вчера он что-то не так сделал за обеденным столом, кажется покривлялся, и ему досталось несладко. Мать ни слова против не сказала, а лишь смиренно молчала, продолжая уплетать свой обед, пока тот человек расправлялся с её сыном.
Мальчик мог бы выбежать на улицу, но холод и оставляемые следы на снегу, по которым его легко было отыскать, держали его в доме. И как же мучительно долго длилась эта кажется бесконечная зима...
Когда боль постепенно отпустила его тело, он успел порадоваться. Слишком долго находясь в кромешной темноте, прислушиваясь к собственным ощущениям, он вдруг явственно понял, что боли больше нет. Так нереально было это чувство, ведь к ноющему телу он уже привык, как и к тяжёлой голове. Огонь отступал, а значит, вероятнее всего он вот-вот должен пойти на поправку. Неспроста ведь недавно очнулся.
Недавно?
Вроде совсем недавно, буквально пару часов назад. А может и дольше. В этом состоянии следить за временем было чрезвычайно трудно. Зрение лгало ему, выдавая за день ночь, а за ночь день. Звуки всё так же доносились сквозь толщу воды, и он практически ничего не разбирал. Мозг, всё ещё пребывающий в агонии, отказывался разбирать чьи-то слова. Он даже не понимал мужчина это говорит или женщина.
Попытался открыть рот, но не вышло. Двинул рукой, но конечность осталась покоиться неподвижно.
И вдруг он понял, что изменилось, и почему не ощущает той рвущей на части боли, от которой безмолвно ревел. По ногам медленно полз холод, будто в комнате, в которой он находился кто-то открыл окно. Нет, точнее все окна, какие только были, и внутри образовался сквозняк. Холод полз по ногам, лизал пальцы рук, пробирался под одежду, легонько, но ощутимо касался голов, в общем был абсолютно везде. Даже подушка, на которой покоился его затылок, была холодной. Это одновременно облегчало страдания, но и пугало. В конце концов, если такое продолжится, то он элементарно простынет. На дворе вероятнее всего чай не разгар лета. Не мог же он так долго проваляться в небытие?
А холод неумолимо окутывал его тело, остужая его и блокируя, попросту убирая боль.
Хороший ли это знак? Он не знал, но хотел верить в улучшение своего положения. Что за странный яд может так действовать? Или его перестали ему подмешивать, и теперь он пошёл на поправку? Для чего всё это понадобилось, а главное кому? Ох, найдёт он этого негодяя, отыщет, из под земли вытащит, но покарает. В такую ссылку отправит, в такую дыру этой проклятой, никчемной страны отошлёт, что целый мир быстро забудет о существовании такого-то человека.
Гнев царил его разумом, и вдруг вернулась боль, лихо ударив по вискам. Этот гнев, эта злость, видимо и есть причина, по которой его терзает головная боль и тяжесть. За эти годы все эти негативные чувства стали так естественны, так привычны, что он научился их попросту не замечать.
Пусть болит. Поболит и пройдёт. А с врагами он разберётся, да с особой жестокостью. Это его воля. Его! И никто не посмеет сказать что-то против его слова.
В груди дёрнулся страх. Вдруг ничего не изменится, и он так и останется прикованным к постели?
Нужно самостоятельно выбираться из этого мрака. Попытаться открыть глаза хотя бы для начала, а потом начать двигаться. Пусть через силу, пусть с болью, но двигаться.
Он открыл глаза, но к собственному ужасу вокруг была полутемень и абсолютно незнакомое помещение. Какой-то огромный деревянный барак, с рядами людей, сгрудившихся в самом центре. Не удивительно, что он ощущал ползущий по себе холод. Здесь царил такой лютый мороз, что зубы начали стучать, а кожа покрылась мурашками, и дышать стало трудно.
Он отрывисто задышал, обводя взглядом помещение. Сам он стоял в тёмном углу, а перед ним были разбросаны пыльные шерстяные тряпки, которые люди использовали в качестве одеял. Сами люди имели измождены вид. Кто-то с желтоватым, опухшим от синяков лицом, кто-то со свежими ранами и ссадинами, обросшие, грязные, в каких-то непонятных лохмотьях, прижавшись друг к другу кучка людей, всего-то пара десятков, тряслась от холода. Они спали, или делали вид, что спали. Лишь парочка человек бодрствовала. Мужчина средних лет с худым лицом и в треснутых очках, в которых не хватало одного стёклышка, стуча зубами тихо беседовал с другим человеком. Тот был полнее, не старше собеседника, но выглядел таким же потерянным и отчаявшимся. Их голоса были очень тихими, прерывающимися на неглубокие вдохи. Слова медленно выходили из их уст.