Ему стало тошно от увиденного. Безжизненные чёрные глаза, смотревшие на него, заставляли внутренне клокотать если не от ужаса, то от подступающего приступа кошмара. Ему бы развернуться и уйти, сбежать подальше от этого страшного поезда, брести так далеко, насколько хватит недостающих сил, но ноги словно примёрзли к одному месту. Тело вновь перестало слушаться, сколько он не пытался сдвинуться с места.
Это всё ему очень не понравилось. Ощущение, что сейчас должно произойти что-то плохое, противное, страшное, накрепко въелось в мозг. В сознании вспыхивали обрывки воспоминаний, снов, навеянного болезнью бреда, когда он сам видел, что...
В углу вагона что-то зашебуршило, и внутри него всё похолодело, что даже странно, учитывая что ничего, кроме постоянного холода он уже не испытывал.
Нечто шебуршащееся вылезло из-под пёстрых тряпок и сделало несколько слабых шажков в его сторону. Он во все глаза уставился на это существо, пока оно выходило на свет. Даже мёртвые глаза его не так пугали, как то, что двигалось к нему на встречу.
И тут на свет, льющий через открытую дверь вагона, вышел маленький мальчик, совсем ребёнок, лет трёх-четырёх на вид. Мальчик выглядел потерянным, и осторожно перебирал пухлыми ножками, руками придерживаясь за безжизненные лица людей своего народа. Ребёнок не понимал, что они мертвы, не знал, что значит этот их недвижимый сон. Мальчик цеплялся пальчиками за чёрные волосы женщин, тянул их, но те не реагировали на него. Их головы мотались из стороны в сторону от резких движений ребёнка, и от всей этой дикой картины в целом, ему стало так дурно, что он едва не потерял сознание.
О, как бы он хотел прямо сейчас впасть в беспробудный сон без сновидений. Пусть что угодно ему снится, только не этот кошмар. И почему облепляющая пространство темнота не может прямо сейчас погрузить его в себя?
Мальчик мелкими шажками обходил груду человеческих тел, словно искал среди них кого-то.
- Әнкәй,- звал мальчик, шлёпая ладошками по впалым щекам мёртвых женщин,- Әнкәй.[9]
Но никто из них само собой отозваться на жалостливый зов маленького ребёнка нет мог.
Не найдя матери, ребёнок остановился у открытой двери вагона, вглядываясь в белоснежную степь, раскинувшуюся перед собой. Только сейчас мальчик её заметил, и стоял с таким видом, словно не догадывался о том, что этот мир гораздо и гораздо больше, чем ему представлялось. Сейчас мир этого маленького мальчика был сосредоточен на этом вагоне, где сгрудились мёртвые тела людей его народа.
И этот мир, такой крошечный и незначительный для него, смотрящего со стороны, для маленького ребёнка был огромным. Огромная, непосильная ноша, явно неподвластная для четырёхлетнего ребёнка.
Мальчик смотрел на заснеженную степь, и его чёрные глазки всё больше наполнялись слезами, но он не хныкал и не верещал, как случается с маленькими детьми, недавно вышедшими их младенчества. Мальчик смиренно смотрел в пустоту, такой крошечный и беззащитный, покинутый всеми, кого любил и кому доверял.
А он сам из темноты вагона не отрываясь смотрел на ребёнка, ощущая внутри себя ту же тоску и безнадёжность. Все те горькие чувства, что выпали на долю этого мальчика, сам он ощущал много раз, только очень давно, в годы своего детства.
И каким будет исход для этого ребёнка? Стоя в вагоне, полном мертвецов посреди голой степи, что станется с ним? Ведь в этом одиночестве он обречён.
Холод. Голод. Боль. Страх. А вернее абсолютное одиночество раньше всех прочих чувств добьют эту маленькую жизнь.
Мальчик рухнул на пол, подмяв ножки под себя, продолжая смотреть в пустоту заснеженной степи.
Где тень? Глее эта чёртова грозная тень, так вовремя появляющаяся в этих его дурных снах? Силуэт, фигура, образ, который должен забирать с собой обречённых людей. Где она?
Пустота.
Он осторожно осмотрелся по сторонам. В любой момент откуда ни возьмись на него могли уставиться глаза, но не чёрные глаза мёртвых людей, а вполне себе живые и подвижные. У тех глаз иной цвет и выражение дикое, страстное, динамичное. Эти глаза пожалуй самое жуткое, что ему приходилось когда-либо видеть, но сейчас, глядя на этого ребёнка, молчаливо сидящего на холодном полу вагона, он в этом уже сомневался.