Голова горела, будто в ней что-то разорвалось и понеслось в бешенном ритме.
Чертовщина.
Всё из-за чёртовых воспоминаний, как назло преследующих в темноте и тишине. Сейчас он отложит трубку и вызовет кого-то из подручных, чтобы услышать доклад. Вызовет. Непременно.
А руки не слушаются.
Он попытался разжать пальцы, но ничего не получилось. Тело не слушалось его.
Что за напасть?
Попытался закричать, но рот не открылся, а из глотки вылетел короткий позорный вскрик, который и криком то не назовёшь.
А голова продолжала наливаться тяжестью и гореть.
Длинный тени, отбрасываемые предметами из-за света лампы казались больше с каждой минутой. Они вытягиваются и грозят поглотить собой всё пространство помещения. Эти тени…А ведь в них вполне может кто-то скрываться, если хорошо подумать. Этот дом стоял в отдалении от города. Тут густой лес и мало людей, а охрана, состоящая их прикормленных олухов, наверняка бездельничает в его отсутствие. Так что вполне вероятно, что кто-то мог сюда забрести и тихо поджидать удобного случая, чтобы на него напасть. Иностранные шпионы, интервенты, враги.
Дождались.
Тени всё росли перед его взглядом, и вдруг одна из них, самая густая, пришла в движение. Это движение было похоже на простираемые человеком руки.
Нож? Пистолет? Как они собрались его убрать?
Изменники! Эти изменники могли всё подстроить. Сидели сегодня весь вечер, улыбаясь и смеясь над собственными глупыми шутками, а сами размышляли о том, чтобы убить его. Сговорились против него в надежде, что после его смерти никто не обнародует их грязные делишки! Как бы не так! Он в любом случае найдёт на них управу!
Густая тень проступала всё явственнее, меняя свои очертания, и вдруг руки стали не руками, а как будто крылами.
Да быть такого не может!
Голова становилась невыносимо тяжёлой и начинала пульсировать какой-то тупой болью. По телу прошла дрожь.
Фигура выступила вперёд, расправив крылья, и вдруг взглянула на него вполне себе узнаваемым лицом.
Он так боялся когда-либо вновь увидеть его, но вот оно опять, снова перед ним. Эти глаза, которые он всю жизнь пытался забыть. О, он отдал бы всё золото павшей империи, лишь бы вырезать из памяти те годы.
Эти глаза так близко, а сбежать от них невозможно. Тело будто налилось свинцом. Стало тяжёлым, неподъёмным. И никого не позвать. Он вновь попытался крикнуть о помощи, а изо рта вырвался только сухой скрип выходящего в пустоту воздуха.
Снова, как когда-то, он один на один с этим, а помощи ждать неоткуда.
И если вновь поверить в ад, спустя столько десятилетий его страстного отрицания, то вот он, прямо перед ним, отражается в глазах напротив.
Фигура протягивает к нему руку, медленно, будто скромно предлагая что-то. Что? Пойти с ней, разумеется. Но он ни за что по свей воле не отправится с этим… с этой… куда бы то ни было. Нет, пока он жив, пока он в своём уме и теле, он будет сопротивляться этим глазам.
Фигура с крыльями ещё некоторое время держала руку, предлагая что-то, а потом отпустила её, обречённо сложив за спиной крылья. Он мог бы поклясться, что глаза ему улыбнулись с довольством и каким-то очень извращённым блеском хищного взгляда. Точно так умел глядеть его друг на свою очередную жертву, не важно, будь той десять или двадцать лет. Но он не какая-то обречённая и порченная девка. С ним такого же произойти не может.
Они боятся его.
Они все совершенно точно всё ещё его боятся.
А сердце застучало в горле, набирая обороты. Страх дикой волной прошёлся по телу, заставляя трястись и безмолвно вопить. Ему было страшно. Впервые за очень долгое время он ощущал дикий страх, как когда-то давно, очень-очень давно. Такой страх, когда даже кожа, не то, что волосы, начинает шевелиться. Когда сердце бешено колотится и не хватает дыхания.
Фигура в этом виновата? Или горящая голова, налитая тяжестью?
Он попытался взять со стола трубку, чтобы успокоиться и насладиться очередной затяжкой табака, но не смог совладать с пальцами. Беспомощно глянув на лежащую на краю стола трубку, совсем рядом с ним, он вновь издал невнятный вопль и воззрился на тёмный силуэт с крыльями, маячивший в отдалении. Эти страшные глаза больше на него не смотрели, но меньше их бояться он не стал.