Над его головой склонились испуганные лица, выражавшие собой печальную озабоченность. Те самые олухи и лентяи, которые без него не значат совершенно ничего. Они что-то блеяли и шептали, но он не мог их слышать. Голова гудела, а ужи будто забиты ватой.
Вот все его подручные рядом, подле него, но никто из них не выглядел так, будто торжествовал и радовался тому, что он лежит недвижно в постели. А он в постели, это определить сумел.
Время текло странно. Вокруг сменялись лица, но никто не мог до него достучаться. Зрение то пропадало, то восстанавливалось, а слух так и не наладился. Над его лицом склонялись люди, они что-то объясняли ему, а он никак не мог ответить, и вообще прореагировать на них.
На него нападал долгий, липкий сон, унося в какую-то звенящую темноту, из которой очень тяжело было выбираться. Всё чаще эта темнота возвращалась, накатывая огненными волнами, заставляя его мозг гореть. А когда сон не приходил, всё, что оставалось, это пялиться в потолок и думать, думать, думать обо всех вещах, о которых прежде задумываться не приходилось, потому что всегда находилось чем заняться. Всегда, но не сейчас.
Что это был за странный сон? Кажется, это произошло очень давно. Ему никто не говорил, какой сейчас день и час, а по косым лучам кроткого солнца было сложно определить время.
Странный, странный сон.
Удивительно, но страх того мальчика он ощутил, как свой собственный. Он также дрожал, также беззвучно плакал, даже не умоляя пощадить его, так как знал, что любые мольбы напрасны. Они ведь получают удовольствие от насилия над кем-то слабым и беспомощным, а крики только ещё больше распаляют.
И всё же судьба этого мальчика стала ему небезразлична. Где сейчас этот мальчик? Оправился ли он после удара того солдата? И что это была за чёрная тень, нависавшая над ним после того, как он упал?
Поднимется ли он сам когда-нибудь, и почему его тело всё ещё не послушно его воле?
Это страшно.
О чём ещё думать, будучи прикованным к одному месту, кроме кучи вопросов к самому себе, пока мозг, борясь с вспышками боли, пережёвывает этот страх, давясь острыми нотками отвратительного вкуса.
***
Ему очень сильно хотелось есть, но домой попасть не представлялось возможным. Ведь там был он, тот самый человек, который всегда его бьёт, едва завидев в поле зрения.
Так хотелось есть.
Мальчик брёл босиком по пыльной дороге и осматривался по сторонам, в поисках чего-то съестного. Может где-то какая хозяйка вынесет поднос, чтобы покормить домашнюю скотину, и по доброте душевной угостит его краюшкой хлеба. Самую малость. Он бы всё отдал, чтобы его накормили.
Тот человек же, который сейчас в доме, он же не станет его кормить? Нет конечно. Ему не важно самочувствие ребёнка. Он там как хозяин, а мальчик может забрать его же еду.
Сейчас бы жареной лепёшки да стакан парного молока.
Желудок неприятно извернулся, издав неприличное урчание.
Какой стыд!
И почему мама не может позаботиться о нём? Почему постоянно бросает его на того человека, которому вовсе не важно поест ли за день ребёнок или нет?
Жаркое лето. Пекло. Поблизости ни деревца с яблоками, чтобы можно было хотя бы ими накормиться.
Мальчик остановился посреди дороги, поднял тёмную головку к небу и в сердцах пообещал самому себе, что больше никогда не позволит себе голодать, если однажды сможет вырваться из этой бедности. Никогда!
Но ничего не произошло, а меньше хотеться есть ему не стало. И мальчик побрёл дальше по дороге, поднимая босыми ногами пыль.
Он очнулся как от наваждения, хотя вероятнее всего всё это было сном. Очередным долгим сном/воспоминанием. Ему действительно хотелось есть, и не когда-то давно, в далеко забытом детстве, а прямо сейчас. Но никто не спешил его накормить. Людей рядом он не видел. Никто не стоял над ним причитая, как совсем недавно.
А есть хотелось очень сильно.
Кажется, прошло много времени с тех пор, как он в этой постели. Желудок, прикормленный и привыкший к хорошей и качественной еде в определённые часы, бушевал и взывал.
Попытаться произнести хоть слово, но пропустить отчаянную попытку, сдавшись. Опять ничего. Он и рукой подвигать не может, и рта открыть.