Напасть продолжалась, только к уже ставшему обыденным страху примешался ещё и голод.
Темнота то опускалась, то рассеивалась, но не проходила окончательно.
Терпеть это состояние становилось всё сложнее. Желудок горел от голода, а верхняя часть кишечника будто пошла резью. Внутри всё выворачивалось на изнанку, и начинало мутить до тошноты.
Перед глазами заиграли разноцветные блики, а горящая голова словно отяжелела ещё сильнее.
Он хотел завыть от отчаяния, страха. Просто позвать кого-то, чтобы его наконец покормили, но не мог.
Как давно он не был в таком положении, быстро привыкнув полноценно питаться по нескольку раз на дню. И в самом пекле подлой войны подчинённые на дрожащих ногах приносили ему самую вкусную пищу, какую сами для себя не смели брать.
К хорошему быстро привыкаешь.
О, прямо сейчас он бы многое отдал за прожаренный окорок, чарку вина и парочку ломтей хрустящего хлеба.
Сбоку что-то дёрнулось, и он перевёл внимание к этой части помещения. Холодный пот проступил на лбу. То вновь была чёрная тень, медленно приближавшаяся к нему. Тень нависла над ним, словно грозовая туча, безмолвно рассматривая его этими самыми, столь ненавистными глазами. Она была спокойной, умиротворённой, но ничего не говорила. Глядела на него так, как может смотреть соперник на поверженного врага.
Тень склонилась ниже, но не предложила ему руки в этот раз.
Он так долго смотрел в эту темноту, что пропустил момент, когда рухнул в неё, вновь оказываясь в полусне/полуяви.
Это был пригожий солнечный день в удивительно красивом месте. Кругом было летнее раздолье. Низкая трава, покошенный деревянный заборчик и невысокие белые домишки с соломенными крышами. Эдакие хатки на дальнем хуторе. Ласточки вились в голубом небе, а у дальнего ручья росли высокие мальвы.
Белая пыль поднималась по дороге, когда он брёл по ней в сторону низеньких хаток. Всё в этом месте было таким тихим, странно тихим. Ведь по идеи всё должно шуметь и галдеть большой работой в поле, а кругом ни души. Куда ни глянь - полнейшая тишина.
Возможно это село давно опустело и тут никто не живёт, но что-то влекло его к одной из хаток, особенно сильно. Внутреннее чувство, что там есть что-то важное и нужное. Весьма ценное ему самому в первую очередь.
Не по своей воле он брёл. Неведомая сила вновь вела его.
Вот домик совсем близко, да так, что можно заглянуть в тёмное окошко. А дверца приоткрыта. Внутри темновато, но всё равно хорошо видно аккуратное убранство хатки. Хозяева видно постарались держать свой дом в чистоте, да только где они? Никого не видно.
Он прошёл внутрь, склонившись под низким косяком, и чуть не споткнулся о лежащего навзничь человека. Тот был пьян. Рядом лежала пустая бутылка спиртного, а в воздухе разлит запах алкоголя.
Он смутился увиденному. То было так неестественно в этом доме.
Оглядевшись по сторонам, он заметил за небольшим столом в углу, прямо под окном, сухую и очень худенькую фигурку девочки. Ребёнок был неестественно худым. Костлявые ручки лежали на пустом столе. Рядом с маленькой ручкой находилась глиняная чаша с хлебными крошками, но у девочки не хватало сил, чтобы коснуться посудины, хотя она и глядела на неё впалыми глазами.
Алая ленточка обвивала светленькую головку, а на тонкой шейке висела пара нитей красных бус.
Девочка не плакала, не просила о помощи и никого не звала. Она молчаливо и неподвижно сидела на одном месте, глядя в одну точку.
Ему стало не по себе от увиденного. Внутри всё взвилось и вздыбилось в остром неприятии.
Вдруг от тёмной стороны помещения отделилась чёрная тень, и мягко поплыла к девочке. Ребёнок беспомощно перевёл взгляд на тень, никак не отреагировав на неё. В глазах не было ни слёз, ни страха, а только лишь терпеливое ожидание.
Тень подступилась к девочке, и словно присела перед ней.
В руках тени он заметил какую-то чёрную палку с загнутым концом, которую тень сокрыла от ребёнка. От этого ему стало ещё хуже. Сердце учащённо забилось в преддверии чего-то страшного.
Тень протянула руку к девочке, раскрыв ладонь.
- Хочеш піти зі мною[1],- спросила она.