Та же комната, та же постель. Тусклый свет, льющийся из окон. Ничего не изменилось.
Он всё так же не мог шевельнуть ни одной конечностью. Ни слова связного сказать или что-то произнести.
Ад продолжался.
Рядом с ним кто-то завозился, и сердце вновь учащёно забилось. Он боялся, что снова увидит тень или силуэт, но то была всего-лишь горничная, хлопотавшая рядом с его постелью. Женщина что-то говорила о том, как ей жаль, что всё так приключилось. Он с трудом слышал её слова, но уловил кое-что о пройденных днях, и что вскоре он должен пойти на поправку. Это подарило надежду, но не сильно обнадёжило. В теле он не чувствовал никаких перемен. Ему было тяжело, а периодическая боль всё больше накатывала и ошпаривала его, заставляя молча сносить муки.
Женщина приготовила какую-то чашу с ложкой, и склонившись над ним, стала уверять, что ему необходимо поесть, так как благодаря этому он скорее окрепнет и пойдёт на поправку.
Он послушно открыл рот, позволяя себя кормить, но еда не проходила в затвердевшем горле. Там стоял комок, а перед глазами живьём маячила картинка исхудалой девочки и пьяного мужчины в хатке. Он помнил обречённое лицо ребёнка, впалые щёчки и бледность губ, выступающие хрящики на руках, оголённые вены, по которым едва-едва вилась жизнь. Он ярко видел этот образ перед собой и давился той едой, которой его пичкала женщина.
Горничная охала, вытирая его подбородок, и вновь предлагая ложечку, похлёбки, которая просто не лезла в него.
Он всё ещё был голоден, но просто не мог есть, вспоминая голодную девочку у пустого стола.
Внутренности горели, глаза пекло, а тьма вновь подступила со всех сторон, погружая его в беспокойный сон без сновидений.
***
Боль была нестерпимой. Она обвивала голову, пронзая её тончайшими иглами, нещадно прокалывая насквозь, заставляя мозг буквально гореть. Это была не метафорическая боль, а самая настоящая. Что-то в его голове надтреснуло и поломалось, и теперь он выносил нестерпимую агонию, чуть дыша, периодически срываясь на хрип.
Он помнил момент, когда над ним склонился доктор и осмотрев его, бессильно развёл руками. Отдалённо прозвучали слова о том, что больше делать было нечего и без шансов.
Предатели! Всё они могут исправить, просто не хотят.
Может стоило лучше расправляться с их злой колдой, чтобы остались только настоящие специалисты, а не сидящие на его шее прохвосты и бездельники.
А боль не отступала, а только разрасталась с новой силой, будто внутри него прорвался огненный цветок, острыми шипами вонзаясь в ткани и выкручивая их наизнанку.
Доктора всё сновали подле него, страшась подойти слишком близко.
Удивительно, но даже сейчас они все его боялись.
Правильно. Правильно! Пусть боятся. Но пусть сделают хоть что-то, чтобы прекратить его мучения.
За что ему это испытание? За что?
Он не разбирал какой сейчас день и как долго он находится в таком положении. Всё ещё не может подняться с места. Всё ещё не может говорить.
Адская напасть.
День не отличим от ночи, а ночи он вовсе не помнит. Как и не помнит лиц, расплывающихся перед ним.
Всё тщетно, всё напрасно. Нужно бороться, а сил вовсе нет.
И страх, всё ещё теплившийся в сердце и сжимавший упрямый орган в крепкие тиски, никуда не делся.
Голод, пёкший желудок, оставался с ним. Ведь то, чем его накормила та старая дура вряд ли можно назвать хорошей едой. Он не привык к жидкой похлёбке. Ему нужна настоящая еда, а той только режущийся от голода кишечник разок прополоскать.
А сейчас ко всему прочему добавилась ещё и боль.
Это ад. Это чёртов ад, в котором его держат специально.
Он уверен в этом.
Эти мелкие жулики и прохвосты просто захотели на его место, вот и подсыпали ему что-то в еду, отчего его сейчас воротит и вымораживает. Явно что-то сильнодействующее, но какой яд способен нанести такой вред крепкому организму?
Чем его отравили?
Ох, только бы знать, так он бы сам этот яд использовал против своих врагов! Ты только погляди какое действие впечатляющее - тут тебе и боль, и оцепенение, и галлюцинации. Ох, зря только свинец переводил на неугодных. Собрать бы всех в одной комнате да дать чарку с этим веществом. О, вот была бы потеха на славу. Уж он бы получил массу удовольствия от наблюдения за их агонией.