Я не тороплю: у нас впереди вся ночь, если Лансдорф-Лоренц надумает давать показания. В столе у меня припасена бумага, и я готов писать хоть до утра — по логике его вчерашнего поведения дело должно пойти, я в это верю, но надо, чтобы он сам созрел. Чтобы показания были добровольными, по его внутреннему убеждению, что только так может и должно быть. ...Смотрю на часы — начало десятого, он молчит уже полчаса. Что же, его можно понять: переоценка ценностей — процесс болезненный и далеко не каждому под силу....
Наконец он выпрямляется.
— Господин обер-лейтенант, я вам верю. В ваших глазах не видно злорадства, хотя я изобличен и повержен в прах. Очевидно, я не был бы первым, кто покупает себе снисхождение откровенностью. Вы знаете, я не пошел бы на это. Но коль скоро моя жизнь вне опасности, вы же обращались со мной достойно — я готов рассказать все, что мне известно, о русском майоре Хлынове и немецкой певице Карин Дитмар. Если угодно следствию, я готов дать собственноручные показания. И можете верить — они будут совершенно откровенными.
Еще два часа он пишет, быстро, не задумываясь над формулировками и почти без исправлений, и я прочитываю за ним каждую новую страницу: не могу утерпеть, пока он допишет все до конца. Но вот исповедь окончена, и Лансдорф-Лоренц ставит размашистую подпись. Теперь несколько уточняющих вопросов, совсем в стиле Романа Ивановича:
— Какая все же роль отводилась во всей этой истории фрау Карин Дитмар?
Он пожимает плечами, словно это яснее ясного:
— Самая важная: роль живца.
Стремясь не показать удивления, переспрашиваю:
— Она дала на это согласие?
По глазам вижу, как его озаряет какая-то мысль. Он чуть тянет с ответом — видимо, обдумывает возможные ходы. Ну же, не затягивай, иначе пауза будет неестественной! Словно поняв меня, он спохватывается:
— Точно не знаю... Во всяком случае, она получила письмо от мистера Ньюмена и ездила к нему в Западный Берлин. Поскольку я при их встрече не присутствовал, не могу сказать, до чего они договорились...
Только бы он не догадался, до чего я огорошен! Карин Дитмар была в Западном Берлине! А может, Лансдорф лжет? Ну, ну, не горячиться. Ход его мыслей я проанализирую позже, а сейчас спокойненько. И никакого интереса в голосе — как можно безразличнее:
— Карин Дитмар знала, что перед ней именно майор Ньюмен? И знала, кто он такой?
— Это мне тоже неизвестно.
Ага, голубчик, оставляешь себе лазейку! Ну-ка, еще вопросик:
— Под каким предлогом ее вытянули в Западный Берлин?
— Кажется, какие-то деньги. Точно я об этой части комбинации не осведомлен. Еще раз говорю — мистер Ньюмен проводил ее без моего участия. У него есть свои люди в Шварценфельзе — так через них. Но я их не знаю.
— Сколько раз Карин Дитмар была в Западном Берлине?
— Мне известно только об одном посещении.
— Майор Хлынов знал о ее поездке?
— Затрудняюсь ответить...
— Ну, и последнее на сегодня: вы так и не написали, кто дал вам письмо к майору Хлынову? Кто писал это письмо? Знакомы ли вы с Карин Дитмар?
— Ах, обер-лейтенант, у вас настойчивость не по возрасту... Запишите: письмо к господину Хлынову я действительно получил не от самой Карин Дитмар, мне его передал мистер Ньюмен. Возможно, это письмо госпожа Дитмар писала при своей поездке в Берлин и оно осталось у Ньюмена, чтобы в нужную минуту его можно было пустить в ход. Заметьте — я высказываю всего лишь предположение. Я подчеркиваю, что при их встрече не присутствовал. Второе: госпожу Дитмар видел в Шварценфельзе несколько раз, но мы с ней не были знакомы.
— Ну, а самой-то госпоже Дитмар, ей-то зачем послали письмо от имени майора Хлынова?
— Господин обер-лейтенант, позволю себе заметить — это уже третий последний вопрос... Об этой части плана мистера Ньюмена не осведомлен — извините.
Карин Дитмар была в Западном Берлине! Заявление Лансдорфа — а не верить ему не было никаких оснований, — было ошеломляющим и, главное, требовало немедленной реакции: если Федор Михайлович прав, в чем, честно говоря, я все время сомневался, если Карин Дитмар никогда не любила Алексея Петровича и действовала по наущению того же мистера Ньюмена, то место ее рядом с Лансдорфом! Но почему мысль об этом так неприятна мне? Почему не хочу, чтобы Федор Михайлович оказался прав?