Часть 1
Он не был доволен таким поворотом, это легко читалось в его лице. В его жемчужно-серых глазах, поддёрнутых дымкой усталости, с кругами под ними, которые выделяются невероятно сильно, будучи подсвеченными светом настольной лампы. Её мощности хватает только на то, чтобы освещать часть стола прямо перед Эдвардом и его самого до пояса, и только поэтому предмет на столешнице так очевидно бросается мне в глаза. Будь он лежащим слева или справа где-нибудь у края стола, я бы заметила не сразу. Но я вижу, и у меня тоже есть причины быть недовольной.
– Не смотри на меня так. Мы договаривались, что ты будешь убирать пистолет в сейф в ту же минуту, как приходишь домой. Это было моим единственным условием, и ты пообещал.
– Ты бы всё равно вышла за меня, Белла, – откинувшись в кресле, говорит Эдвард. На нём полностью расстёгнутая рубашка бледно-голубого оттенка, рукава которой завёрнуты до локтей, и правой рукой на моих глазах он берёт пистолет со стола. Я ненавижу оружие и то, на что оно способно в руках истинно злого человека, но мой муж не такой. Он не плохой человек. Муж… иногда всё ещё странно и непривычно думать о нём, как о муже. Несмотря на то, что он является им для меня вот уже четыре года, и без Эдварда Каллена я бы точно никогда не оказалась живущей в особняке в Неаполе с пятью спальнями, широкой панорамной террасой и исключительным видом на залив и Везувий, а также открытым и закрытым бассейнами.
– Мэттью пойдёт раньше, чем успеем оглянуться. С ним ничего не должно случиться. Убери это, Эдвард, – прошу я. – Тебе ни к чему это сейчас. Снаружи полно охраны.
– Не должно и не случится, – то редкий случай, когда при мне в голосе Эдварда проявляются жёсткие нотки. В восемнадцать я думала, что всему виной ограниченность моего мира, из-за чего они периодически проскальзывали в его словах при общении со мной, но к двадцати поняла, что он просто такой, и всё. Что этого, вероятно, не могло в нём не быть, но лично я совсем ни при чём. А теперь мне почти двадцать девять, и Эдвард и наш десятимесячный сын это единственная семья, что у меня есть, и другой уже не будет.
Эдвард отъезжает на кресле назад, пока оно не упирается в стену, где за картиной спрятан сейф. Я никогда не пользуюсь им, но знаю код наизусть. И, как бы то ни было, я обучена обращаться с оружием. Лично Эдвардом. Он сказал, что я должна. На случай, если от этого будет зависеть моя жизнь. Должна и уметь стрелять, и запомнить код. Ради доступа к деньгам на экстренный случай, документам и пистолетам. Их в сейфе больше одного. От жизни с тем, кто когда-то возглавит мафиозную группировку, вряд ли разумно ожидать простоты и спокойствия до самого окончания этой самой жизни.
– Ты уберёшь?
В полном молчании и безупречной тишине звук снятия пистолета с предохранителя застаёт врасплох, и Эдвард какое-то время смотрит на оружие, прежде чем навести его прямо на меня, но я не чувствую и толики того страха, который охватил меня в подобной ситуации в прошлом. Я уже давно не та Белла и храбро подхожу к Эдварду, останавливаясь, лишь когда дуло упирается мне прямо в грудь. Точно по центру грудной клетки. Прохладное и идеально круглое. Эдвард моргает, а потом просто наблюдает за движением моей руки, обхватывающей пистолет и откладывающей его на книжный шкаф. Мне не приходится отнимать, нет, даже если именно так это и выглядит. Может показаться, что если однажды я и захочу уйти, то Эдвард никогда меня не отпустит, ни саму по себе, ни уж тем более с его сыном, но я и не хочу никуда. Всё это было моим выбором, когда я могла принять другое решение и остаться верной другим устоям, но от былой приверженности во мне мало что осталось. Вдохнув, Эдвард подносит правую руку чуть выше того места, куда ещё недавно был направлен его пистолет, и, помедлив, касается серебряного крестика. Той единственной вещи, что осталась мне от меня прежней.
Десять с половиной лет назад
– Доброе утро, Белла.
Я вхожу на кухню в очередное утро своей однотипной жизни. Каждый день похож на предыдущий. Проснуться, заправить кровать, умыться и привести себя в порядок, надеть одно из платьев длиной до пола, висящих в шкафу. Все они неудобные и тесные и, прилегая к вспотевшему телу, вызывают лишь дискомфорт. Он не так ощутим в прохладное время года, но сейчас уже весна, и с каждым днём становится всё теплее. Я изнываю от духоты и раздражения, выступающего на коже, и чешусь, когда никто не видит. Но в школе невозможно столь часто находиться вдали ото всех. И потому, возвращаясь домой и раздеваясь в своей комнате, я просто не могу остановиться, и спустя несколько движений на коже ног всякий раз проявляются кровоточащие царапины. Восемнадцати лет вполне достаточно, чтобы привыкнуть к этому и множеству других обстоятельств. К отсутствию вещей вроде джинсов и шорт, к шершавым страницам Библии и запаху ладана в церкви, если ты ходишь туда каждую неделю столько, сколько себя помнишь, к невозможности, а потом и нежеланию с кем-то подружиться и даже к тому, как красивые одноклассницы в красивой одежде говорят всякое за твоей спиной. Но и спустя всё это время я не могу перестать задаваться мысленными вопросами, отчего у них всё иначе. Другая жизнь, другие родители, другой мир. Мир, в котором мои ровесницы ходят не только до школы и обратно, но и гуляют с подругами, бывают в кинотеатре, вместе весело проводят время и встречаются с парнями. Я знаю об этом, потому что у меня есть глаза. И эти глаза видят целующиеся парочки как в школе, так и через окна моей комнаты, где я провожу вечера, если не смотрю телевизор с родителями. А я смотрю его редко. Они всегда переключают с большинства развлекательных передач. Не поймите неправильно, я люблю родителей, просто я любила бы их и продолжала бы верить в высшие силы, победу добра над злом и жизнь после смерти и в другой одежде.