– Незабудка, скажи же что-нибудь.
– Ты не можешь остаться?
– Навсегда не могу.
– А что же... я? Мы больше не встретимся?
Эдвард подходит и оказывается передо мной спустя словно долю секунды. Опустившимся на корточки и протягивающим правую руку к моему лицу, без ожидания касаясь щеки. Он моргает, и издаваемый им звук напоминает то ли хмыканье, то ли смешок.
– Ты ещё не говоришь мне уйти. Ты понимаешь, что я сказал о себе и мафии?
– Да. Твой отец сейчас главный. И однажды ты станешь... как он, – не двигаясь, шепчу я. Эдвард качает головой из стороны в сторону, что мне совершенно непонятно. С чем связан этот его жест? С тем, что я неправа, или всё ещё с тем, что он думал, что я в страхе убегу прочь? Может быть, я и бежала бы, но зачем и куда, если он ничем мне не угрожает?
– Я не знаю, каким я стану, но я точно знаю, что больше никогда не хочу быть без тебя, незабудка. Ты можешь сказать, что я едва тебя знаю, и это правда, но для меня это ничего не меняет. Я хочу, чтобы ты была со мной. Чтобы мы уехали отсюда вместе. Я чувствую, этот дом и твоя семья... они душат тебя. Это ненормально. Так не должно быть, незабудка, – фактически на одном дыхании выпаливает Каллен, притягивая меня в свои объятия. Теперь мы оба сидим на полу, Эдвард прижимается своим лбом к моему, и я ещё никогда не чувствовала себя так правильно и на своём месте, как в его руках сейчас. Уехать с ним... уехать далеко и не возвращаться, только если я сама не захочу... всё это может стать самым первым самостоятельным решением в моей жизни. Решением, принятым не родителями, а лично мной. Уехать, делать, что хочется, устроиться на работу, увидеть хоть что-то, кроме Форкса, найти друзей или просто быть с Эдвардом. Я впервые задумываюсь о том, что всё возможно и достижимо. Нужно только сказать «да». Но...
– Они мои родители... Они... Всегда были только мы трое. Ни сестёр, ни братьев. Никогда.
– Это не совсем так, незабудка.
– Что не совсем так? – я не понимаю. Действительно не понимаю. И мысленно произношу свои же слова вновь, однако смысла больше не становится. Ничуть.
– Ты не первая их дочь, Белла, и я могу это доказать.
Оставаясь всё в том же положении, разве что отодвинув голову, Эдвард извлекает из кармана свой телефон и после совершения нескольких действий протягивает его мне. Я медлю, прежде чем взять, но опускаю глаза ещё спустя время. На экране фото сразу двух документов. Сертификатов о рождении и смерти соответственно. Я вижу имена родителей, как матери и отца, но в остальном нет ничего, чтобы имело бы отношение ко мне. Кроме пола ребёнка на два года старше меня. Тоже девочки, которая была бы моей старшей сестрой, но она умерла. Так гласит сертификат о смерти. Умерла, не прожив и месяца. Что за... бред? Я ничего об этом не знаю, ведь родители никогда не говорили ни о том, что я второй ребёнок, ни о том, что той девочке дали имя по всем правилам. Я не знаю, не подделка ли всё это. Несмотря на подписи и печати. Я... Я не знаю, где Эдвард мог это взять. – Откуда это? Откуда эти фото?
– Из тумбочки в гостиной. Там папка с документами.
– Ты... ты рылся в вещах. Ты рылся в них, пока я спала?
– Я бы сделал это снова. Я должен был знать, с кем ты живёшь. Они врали тебе, Белла.
Они врали тебе. Нет, не врали. Они просто не говорили. Что бы изменилось, если бы они сказали? Я всё равно родилась позже. Гораздо позже. Но, наверное, им всё ещё могло быть больно из-за потери. И я люблю их. Всё равно люблю. Я выбираюсь из объятий Эдварда, встаю, даже видя страдание на его лице, опущенные вниз уголки губ и нахмуренный лоб, из-за чего его глаза словно исчезают в тени сдвинувшихся вниз бровей. Пусть всё это правда, пусть это было до меня, я могу жить так, как прежде.
– Они моя семья, Эдвард.
– Твоя семья может быть и больше. Ты знаешь хоть что-то о своих бабушках и дедушках? О том, кто эти люди, и где они сейчас? – Эдвард тоже встаёт, но ограничивается лишь этим, не совершая попыток приблизиться. – Неужели это та жизнь, которой ты хочешь жить?
– Я не знаю, Эдвард! Я ничего не знаю!
– Да ты даже не хочешь знать. Вот что хуже всего. Поправь, если я ошибаюсь, – внезапно задрожавший голос Эдварда словно рассыпается на осколки, которые впиваются мне в кожу, тело и внутренние органы. Не физически, а эмоционально и психологически, то есть я не вижу их, но ощущаю себя так, будто они материальны. Теперь он выглядит не просто слишком взросло, а мужчиной, способным чувствовать отчаяние. Боль. Обиду. Злость. Не подростковую злость, когда родители куда-то не пускают, о чём я читала в тех чужих книгах, а истинную злость, когда ты злишься из-за чего-то, что реально имеет значение и будет вспоминаться и спустя многие годы. Я сама никогда такого не испытывала. Я не злилась так, как Эдвард сейчас. Но он весь будто сотрясается от злости и дышит яростью, подпитываясь ею и излучая её же обратно. – Ты спрашивала их хоть раз, почему у тебя есть только они?