– Незабудка. Ты в порядке? Ты меня слышишь? – я киваю несколько раз подряд. Я не могу сейчас говорить. В горле словно ком из слёз и паники. – Ты всё? Всё взяла?
Я киваю снова, и Эдвард хватает сумку. Но едва мы покидаем комнату, переступая через порог, как по ступеням взбегает отец, а за ним и мама.
– Ну и что дальше? – обращается он к нам обоим. – Вы не сможете уйти. Лестница за мной. Вы же не станете прыгать со второго этажа. Ты ещё можешь уйти, но ей придётся остаться. Или ты хочешь разрушить её жизнь?
– Вы разрушите её быстрее. Заткнитесь и пойдите прочь с дороги.
– А то что?
И вот так это и происходит. Я смотрю на родителей и потому пропускаю миг, когда Эдвард заводит руку за спину и выхватывает из-за пояса джинсов пистолет. Он был там всё время... По крайней мере, сегодня. Или был в машине. Эдвард наводит его на цель. Правой рукой, уверенно и стойко. Без всяких колебаний. Будто делал это сотни раз. Его левая рука, держа сумку, на ощупь прикасается и ко мне. И я не думаю. Я просто действую. Потому что боюсь не его, но что он выстрелит. Что он зайдёт дальше, чем я готова увидеть сегодня и в ближайшее время. И всё из-за меня. Я делаю шаг вперёд, развернувшись, и теперь пистолет направлен скорее на меня. Чёрное дуло, довольно длинный ствол, рука Эдварда на рукоятке. И палец в опасной близости от спускового крючка. Эдвард смотрит на меня, то глубокий зрительный контакт, но переводит взгляд мне за спину. Я вновь поворачиваюсь, и мой голос дрожит. Потому что в мыслях словно вспоминается вся моя жизнь. Жизнь, на протяжении которой мне не говорили, кто я на самом деле, и что привело к тому, чтобы я родилась.
– У вас был ребёнок, рождённый до того, как вы поженились. Я видела свидетельства. Это... правда?
Отец не проявляет никаких эмоций, но мама становится бледной. Она совершает шаг у него за спиной и смотрит на меня так, как никогда прежде не смотрела. С влажными глазами и дрожащей губой.
– Твоя сестра умерла через месяц после рождения. Мы жили во грехе до неё, и Бог не счёл нас достойными. Но он вознаградил нас тобой, как только мы исправили ошибку, и ты идеальная и чистая. Мы не можем потерять ещё и тебя и не потеряем.
Идеальная. Чистая. Ошибка. Грех. Бог. Не можем потерять. Не потеряем. Я чувствую себя вещью. Но я не вещь. Я личность, даже если далека от неё. Я не могу ни слушать, ни смотреть. Всё это можно было сказать раньше. Гораздо раньше. Когда я стала достаточно взрослой. Но теперь уже поздно. Теперь я другая. Я думаю, что давно изменилась. Просто не могла открыть это в себе и извлечь на поверхность. Но с Эдвардом могу. Почувствовала способность и одновременно силу защищаться. Отстаивать себя. Он вытащил это из меня. Даже если у нас не сложится, и кто-то из нас решит, что мы поспешили, я всегда буду ему благодарна и никогда не подумаю о чём-то, связанном с нами, как об ошибке.
– Вы думали, что я не узнаю и проживу во вранье всю свою жизнь?
– Белла, пожалуйста. Ты наша дочь. Мы сможем всё исправить.
– Меня не надо исправлять! Я не хочу быть исправленной, если это значит жить вот так! Я хочу совершать ошибки, если мои решения приведут к ним, но я не хочу быть идеальной. Не хочу!
– И теперь твой парень выстрелит?
– Ему не потребуется стрелять, папа. Мы уходим, и ты ничего не сможешь сделать, – я настолько уверена в Эдварде, что говорю это, не задумываясь. В моей голове даже не успевает возникнуть мысль, что я должна обдумать свои слова. Я произношу их с ощущением того, что это одна из самых искренних вещей, что были сказаны мною в последнее время.
– Сядешь в его машину, и пути назад точно не будет. Мы никогда не примем тебя назад.
Это были последние слова, сказанные мне отцом. Последний раз, когда я видела его и маму и разговаривала с ними. Я выбрала Эдварда и с тех пор ни разу не оглядывалась назад. Даже в машине в тот самый день я смотрела лишь прямо перед собой и на него, пока мы ехали в дом, который они с мамой временно снимали в Форксе. Мы оказались на борту самолёта, направляющегося в Италию, в тот же самый вечер. У меня не было почти ничего из своих вещей, но я и не хотела их. Я хотела лишь Эдварда и с годами убедилась в этом. Открыв для себя новую жизнь без ограничений, границ, чьих-то правил и решений, принимаемых за меня. Обретя дом, где мне истинно хорошо, несмотря ни на что, и любовь, которая началась с пяти касаний. Я ношу платья, но только когда хочу того сама, и выбираю только те, которые нравятся мне. Ни одно из них не душит и не прячет моё тело за переизбытком отвратительной во всех отношениях ткани. И отныне я в принципе ношу всё, что пожелаю. Эдвард не диктует мне, что надевать или приобретать. Я не пришла в одночасье ни к этому, ни к тому, чтобы начать носить украшения на разных участках тела, но теперь у меня проколоты уши, и серьги являются тем, что я люблю больше всего. А ещё мы нашли моих бабушек и дедушек. Мне было двадцать один, когда я попросила Эдварда об этом. Убедившись, что я действительно хочу попытаться, он нанял частных детективов, которым пришлось отталкиваться от данных о моих родителях из свидетельства о рождении. На удивление, эти люди справились невероятно быстро. Детективам хватило месяца, чтобы найти всех четверых и посредством личной встречи убедиться, что это истинно мои родственники. Я не решалась встретиться с ними как минимум втрое дольше. Но теперь мы регулярно созваниваемся, и они уже были в Италии несколько раз, в том числе и после рождения нашего с Эдвардом сына. Они не знают об Эдварде, думая, что он просто бизнесмен, и мы поддерживаем эту легенду. Но главным для них является моё счастье, и они повторяют это вновь и вновь. Что же касается родителей... Я всё ещё помню их. Помню их молодые лица по двум снимкам, которые сунула в сумку в последний миг ещё до приезда Эдварда, и помню вспышки воспоминаний о собственном детстве. И я по-прежнему пользуюсь телефоном, подаренном Эдвардом. Я оставила свой номер под салфеткой на прикроватной тумбе. Для мамы и, может быть, для отца тоже. Никто из них так и не пытался со мной связаться, но я не уверена, что однажды настанет день, когда я совсем перестану ждать. А до тех пор или навсегда у меня есть и будет Эдвард. Он всё ещё держит крестик, когда, тихо шепча, поднимает глаза к моему лицу:
– Он так прекрасен, незабудка. Наш сын. Если потребуется, я умру за вас обоих. Я люблю тебя. Обещай, что это никогда не закончится.
– Обещай, что будешь жить.
– Сделаю всё от меня зависящее, – твёрдо, как клятву, произносит Эдвард. Его вкрадчивый голос и спустя все эти годы проникает вглубь души теплом, тут же распространяющимся повсюду. Эдвард целует меня, прежде чем подняться и убрать пистолет в сейф. Такова теперь моя жизнь. Но я не могу быть счастливее, чем когда нахожусь в объятиях Эдварда в нашей кровати или наблюдаю за ним, встающим проверить Мэттью среди ночи. Я люблю их больше жизни и, если потребуется, тоже пожертвую собой ради того, чтобы они жили.
Я не думала, что любовь может быть такой, но теперь знаю, что это единственный вид любви, за который стоит бороться.