– Хочешь? – призывным голосом спрашивает он. Я не отвечаю и спустя минуту, и, возможно, потому он задумывается, а не нужно ли мне словно разрешение на то, чтобы говорить с ним. – Ты боишься меня? Не стоит, если так. Я не страшный. Так ты хочешь?
– Хочу чего?
– Сигарету.
– Нет, я... – будучи без понятия, куда ещё деться и как себя вести, я перебираю пальцы одной руки пальцами другой. – Я не курю.
– Да, по тебе это очевидно, – Каллен снова подносит сигарету ко рту, но сначала выдыхает весь дым от первой затяжки. Тот устремляется в стороны, пока не становится бесцветным, как и воздух вокруг, и тогда я вроде как начинаю ждать, когда парень всё повторит. Это не должно ощущаться так, но сигарета в его руке и он сам... завораживают меня. Я знаю, это вредная привычка, и родители не одобрили бы моего добровольного созерцания, но сейчас их тут нет. Им неоткуда будет узнать.
– Очевидно?
– Да. По лицу. Если бы курила, это отразилось бы на коже.
Каллен бросает сигарету на землю, не утруждаясь тем, чтобы наступить ботинком. Окурок тлеет ещё некоторое время, но к тому моменту Каллена уже и след простыл. Я и так не понимала, зачем он проследовал за мной, когда, казалось, был увлечён новым знакомством, а теперь и тем более ничего не понимаю. Собрав свои вещи, я возвращаюсь в школу, чтобы просто закончить день, а после последнего урока снимаю замок с велосипеда. У большинства учеников старше шестнадцати есть машины, те, кто чуть младше, как правило, добираются пешком или так же, как я, а самых младших привозят и забирают родители или другие родственники. Я иду с велосипедом по парковке мимо машин, когда впервые вижу Каллена у автомобиля, а значит, и сам автомобиль тоже замечаю в первый раз. Если точнее, то только двери и зону багажника, ну и номерной знак, над которым значится, наверное, символ автомобильной марки. Четыре блестящих кольца, переплетённых между собой поверх красивой синей краски. Я отхожу дальше, чтобы не дай Бог не задеть автомобиль собой или рюкзаком, тяжесть которого колотит меня по спине, и опускаю взгляд к ногам, проходя так ещё несколько метров. Уже потом я сажусь на велосипед и еду домой. Где-то по тротуарам, а там, где их нет, просто по обочине дороги. Обычный путь, в котором нет ничего нового. Так же, как и в моём сегодняшнем вечере или следующей за ним пятницей, проводимой мною на кухне. По субботам мы, как и всегда, едем в церковь, а накануне вот уже лет одиннадцать или даже двенадцать я помогаю маме с выпечкой печенья. Однажды я спросила, почему нельзя поехать просто так, на что отец посмотрел на меня так, что я сразу поняла, что просто нельзя. По крайней мере, по мнению моих близких. Но он всё равно добавил, что мы все гости и в церкви, и в целом на белом свете, и что лучшее достанется только тем, кто ведёт себя правильно, не делает никому плохо и больно, заботится об окружающих и проявляет щедрость. Я больше не спрашивала. Ни единого раза. И так же, как и во всему остальному, привыкла к трём часам в пути до церкви в Сиэтле и к болезненным ощущениям в шее, когда ты неоднократно склоняешь голову во время проповеди, чтобы перекреститься.
Мы не всегда ездим каждую неделю, если какие-то дела требуют присутствия родителей в городе, но в другой раз задерживаемся и после службы, возвращаясь домой в лучшем случае к вечеру. Порой они подолгу сидят на исповеди, и время от времени я тоже посещаю её по велению души, но в этот раз я не хочу, чтобы в моей голове копались. Быть может, это первый раз за все годы, когда мне претит мысль поделиться мыслями о том, в чём я согрешила или о чём не должна была думать, ведь думать о парнях и тем более конкретном парне в принципе несвойственно для меня. Но почему-то я думаю и не могу перестать. Каллен словно что-то сделал со мной, хотя он просто курил при мне, а потом ушёл, не сказав на прощание ни слова. Это всё так... незначительно, но ощущается иначе. Хоть я и понимаю, что он чужой, и единственный короткий разговор является ничем. Наверное, я просто должна быть благодарна, что мне ничего не сделали. Я была там одна. Под той трибуной. Меня бы никто не услышал, если бы Каллен собрался причинить мне боль. И никто его бы не остановил. Пусть мне и хотелось верить в его слова, что бояться нет нужды. Хотелось... Но почему?