– Ты сегодня молчалива, Белла.
– Простите, пастор, – тихо отвечаю я. Передо мной штора, а вокруг три стены, и в левой из них квадратное отверстие, прикрытое металлической сеткой. Слышно, но не видно. Штора выглядит пыльной, несмотря на то, что визуально она не грязная. Но от неё пахнет пылью, когда касаешься, чтобы войти в исповедальню. Не уверена, как давно ткань стирали хоть как-то. В детстве, будучи здесь, я не обращала внимания на это, просто рассказывая о своих днях и отвечая на вопросы, помогаю ли я родителям. Пастор хвалил меня, что помогало мне чувствовать себя хорошей дочерью. Но те вопросы изжили себя. Если он и спрашивает о чём-то в последние два-три года, то о моих мыслях или взглядах на что-то вроде того, как устроено общество, и о том, хочется ли мне что-то изменить в нём, или же меня всё устраивает. Честно сказать, я не думаю, что он способен спросить о нечто принципиально новом. Но я ошибаюсь.
– Тебе не за что извиняться. Ты наверняка просто задумалась. О школе или о людях в ней. Ты можешь рассказать, если что-то случилось, а ты не уверена, что дома тебя выслушают и поймут правильно.
Голос из-за стены звучит так же, как и все эти годы. Участливо и внимательно. Но, сидя тут с руками, лежащими на коленях, что опять-таки привычка, словно вросшая под кожу, я не ощущаю подлинной искренности. Вроде бы ничего не изменилось. В том плане, что это та же церковь, та же обстановка и атмосфера, и в нескольких сантиметрах от меня находится человек, который знал меня и ребёнком, но всё равно что-то не так. Это чувство сидит внутри. Я не знаю, откуда оно взялось, и что стало причиной, но я не могу открыться и открыть свои сокровенные мысли. Их нигде не поймут правильно. Ни дома, ни здесь. Мои ладони потеют из-за глубокого волнения, словно что-то из глубины сердца кричит молчать и забыть про слова, что всё сказанное на исповеди останется между тобой и пастором. Наверное, всё может и не быть всем-всем, если ты не взрослый. Взрослые либо утаивают разные вещи, либо откровенно лгут, даже если твердят о грехе, скрытом за этим.
– Мне не о чем вам рассказать. Всё как всегда. Ни у меня, ни с кем-либо ещё ничего не случилось. Вы позволите мне уйти?
– Да, Белла, ты вольна уйти.
Я встаю в тот же миг и покидаю небольшое помещение. Родители ожидают меня снаружи. Не снаружи церкви, как могло бы быть, а в нескольких шагах. Мама спрашивает, всё ли в порядке, и я лишь киваю, в ответ на что она касается меня, обхватывает рукой моё правое плечо и обнимает. Её рука ощущается так сильно даже через ткань, что мне становится неуютно, но я ничем не выдаю своих истинных эмоций. Мы так и доходим до автомобиля, и только перед ним мама отпускает меня, прежде чем сесть на переднее пассажирское сидение. Я располагаюсь сзади и достаю книгу. Да, дорога предстоит длинная, и не всегда она ровная без всяких дефектов в дорожном полотне, но я не могу не читать. Я не могу провести всё это время, просто глядя в окно и наблюдая за проплывающим извне пейзажем. Лучше читать классику, а у нас дома есть только она, иногда теряя строку из-за кочки, чем устать от созерцания видов, которые не меняются годами.
На следующий день я снова иду в школу и вновь встречаюсь с Калленом на химии. Её уроки в расписании значатся дважды в неделю. Это третий раз, когда мы сидим за одной партой. И первый раз, когда нам предстоит провести опыт в паре. Ничего особо сложного, просто смешивать содержимое пробирок между собой в соответствии с планом, который раздаёт мистер Смит, и записывать результаты наблюдений за реакциями на том же листе. Я вполне думаю, что справлюсь сама. Ведь делала так раньше десятки раз. И приступаю к индивидуальной работе и сегодня, потому что Каллен просто сидит рядом, даже не смотря в мою сторону, и я не хочу привлекать его внимание и говорить что-то о том, что мне как бы нужна помощь. Потому что она мне не нужна, а даже если бы было иначе, по-моему, его бы это совсем не взволновало. Он где-то в своём мире, так что, потянувшись к первой пробирке, я совсем не ожидаю соприкоснуться пальцами с пальцами Каллена, который тоже прикасается к ней как раз в это мгновение. Я одёргиваю ладонь, боясь поднять взгляд.
– Извини, я не думала, что ты... Я думала делать всё одна, как и раньше. Я, правда, готова. Ты не обязан.
– По-моему, обязан, – кажущимся непререкаемым тоном заявляет Каллен. – Я начну, а ты записывай, что увидишь.
Я всё-таки поднимаю глаза и сталкиваюсь с тем, что Каллен смотрит на меня. Вроде бы мягко и по-доброму. Хотя его глаза словно налились кровью, и сам он выглядит утомлённым, будто плохо спал или поздно лёг, или всё это вместе. Но вот он отводит взор и поочерёдно наполняет пробирки растворами лакмуса, метилоранжа и фенолфталеина примерно на три четверти. После стеклянной трубочкой Каллен набирает раствор гидроксида натрия, и при его контакте с содержимым каждой из трёх пробирок мы наблюдаем изменение окраски индикаторов. Я записываю всё аккуратно и неторопливо, чтобы нигде не ошибиться, прежде чем мы проводим ещё несколько опытов. Я так и конспектирую итоги, мысленно думая о красоте самых первых химических реакций и о том, как вещества смешивались между собой в завихрениях красок, когда прядь волос, выскользнувших из моей косы, падает мне на лицо. Это так некстати, ведь я пишу и боюсь сбиться, и на выдохе пытаюсь выдохнуть так, чтобы она хотя бы стала дальше от глаз. Но всё тщетно. И тут вдруг Каллен прикасается к ней и отводит её мне за ухо, задев непосредственно ушную раковину кончиками своих пальцев. Я замираю. Застываю на стуле без единого движения, хоть рука и продолжает двигаться по бумаге, дописывая слово. Пальцы исчезают быстро, словно их и не было, но с моим сердцем творится что-то немыслимое. Оно так сильно бьётся. Запредельно сильно для меня. Со мной происходит нечто, чего я никогда не испытывала и даже не в состоянии назвать конкретным словом. Но я не могу сказать, что мне было неприятно от того, как он прикоснулся.
– Что... что дальше?
– Ничего. Мы закончили. Ты дописала?
– Д-да.