И так уже третий час подряд. Дед Михей смотрел на суетившихся ребят и удивлялся:
— Вчерась все мальцы поутекали, а сегодня глянь сколько их тут. С чего бы это?
— А всё наша удача, — весело отозвался Степа. — Не попадись нам плита, никого бы и не было.
— А еще потому, что Федьке морду набили, — сказал Пашка. — Теперь они его не боятся, вот и прут сюда.
Победа над Федькой сказалась и в том, что Степу во всем стали считать «главным». Это и смущало и льстило ему. Даже гордый, независимый Пашка и тот признал Степино превосходство. Степа и не догадывался, что сегодняшней победой над Федькой он окончательно покорил горячее сердце маленького рыбака. Ради своего друга Пашка готов был теперь на все.
— Ну, а ежели Федька опять вздумает порушить ваши шалаши? — полюбопытствовал дед Михей, выслушав Пашкин рассказ о схватке на берегу.
— Теперь мы не прошляпим, — ответил Степа. — Ночью будем сторожить.
— Если заводить охрану, то комендант нужен, — заявил Пашка. — Какая ж это охрана без коменданта!
— Тебя и поставим, — сказал Степа.
— Комендант из него выйдет, — поддержал дед Михей. — Он такой, мыши не пропустит.
Пашка, польщенный похвалой, делал героические усилия, чтобы скрыть смущение.
— Что ж, можно и комендантом. Нам это дело знакомое, — согласился он с напускным безразличием.
— Приказ подписан. Идите, товарищ комендант, действуйте, и не мешайте людям работать, — скорчил гримасу Митя и показал Пашке язык.
Пашка энергично приступил к своим новым обязанностям: прикатил от костра бочонок с водой и поставил его «на попа» у входа в крайнюю палатку; вытащил из кармана помятый лист тетрадной бумаги, старательно разгладил его на бочонке и объявил запись добровольцев в охрану.
Стоять на вахте, как стоят настоящие моряки, отбивать «склянки», сидеть ночью в степи у костра, а потом спать в шалаше или под открытым небом — что может быть заманчивей?
У палатки собралась толпа. Ребята спорили, толкались, протискивались к бочонку, и впереди оказались те, кто посильней и постарше, а малышей оттерли. Их завистливые взгляды впивались в счастливцев, фамилии которых уже были внесены в заветный список.
Всех, кто старше, Пашка записал без возражений. Когда же из-за бочонка, подталкивая друг друга, выглянули трое из Фомкиной команды, Пашка удивленно вскинул брови и иронически ухмыльнулся:
— Тю! И вы тоже? Что же я с вами буду делать? Вы и оружия-то не поднимете.
Ребятишки, с глазами, полными молчаливой обиды, отошли в сторону. Однако их неудача не поколебала решимости Фомки и Семки, и они смело подошли к комендантскому бочонку.
— Пиши нас, мы бригадиры, — с достоинством сказал Фомка, убежденный в том, что этого вполне достаточно, чтобы попасть в число избранных.
— Ну и что ж, что бригадиры? Подумаешь! Малявки еще, не доросли!
Первую минуту Фомка и Семка стояли, ошеломленные такой несправедливостью, и только переглядывались. Но вот Семка, который был побойчей, отодвинул локтем брата и высунулся вперед:
— Мы тоже работали. Мы что, хуже всех, что ли?
Пашка смерил его взглядом:
— Вы еще мелковаты. Понял?
— Ну да-а, как кизяк собирать, так мы, а как на вахту, так мы… ма-а-ленькие…
Голос Семки дрогнул и сорвался. Нестерпимая горечь обиды стиснула ему горло, перехватила дыхание и выдавила слезу. Еще миг он крепился, но не сдержался. Слезы брызнули из глаз, а рот помимо воли широко раскрылся, и Семка заревел.
Фомка часто заморгал, покраснел и, сложив губы чапельником, тоже заплакал. Это как бы послужило сигналом для всех. Дружный и разноголосый рев потряс лагерь.
Степа помогал Любаше раздувать костер. Решив, что Пашка поколотил кого-нибудь из мальчишек, он подбежал к палатке:
— Что тут такое? Чего это они?
Пашка растерянно глядел на малышей.
— Ну, чего вы? Тоже мне охранители! Сопли распустили. — Он пытался унять мальчишек, но голос его тонул в оглушительном реве десятка ребячьих глоток.
Громче всех надрывался Семка. Он захлебывался от рыданий и при этом широко раскрывал рот, обнажая рядки мелких белых зубов, а у самой гортани — маленький, беспомощно трепещущий нежно-розовый язычок.