Тетя Женя вертела в руках пятак, рассматривая его со всех сторон, и приговаривая:
– Вроде бы это Аничкины пять копеек.
Вышла бабушка, ей все рассказали. Бабушка тоже вертела в руках монету, щуря глаза, слушала, что ей говорили, качала головой, но молчала.
Я стояла на своем. Я даже сочинила, что я покупала, сколько у меня было денег, и что эти пять копеек сдача, которую мне дали сегодня утром в магазине, но я не успела отдать ее маме, а теперь обязательно нужно отдать, потому что она спросит. Вариант с магазином мне казался беспроигрышным, потому что меня действительно посылали иногда в магазин за чем-нибудь, завернув в бумажку, чтоб не растерялись монеты, нужную сумму денег. (Правда, однажды я потеряла целиком такую бумажку, и мама несколько раз посылала искать.)
Аничка заливалась слезами. А я стояла и совершенно не понимала, чего они подняли шум из-за каких-то пяти копеек: ведь у них много денег, Аничке еще дадут!.. А мы бедные, у нас мало денег. И вовсе не стоило из-за пяти копеек…
– Аничка, может, ты плохо смотрела, – засомневалась тетя Женя. – Пойди еще раз поищи. Куда ты их положила?
– Они у меня в игрушках бы-ыли-и, – всхлипывала Аничка.
Она убежала в дом, вернулась и доложила, что посмотрела хорошо, но пяти копеек нигде нет.
Все началось сначала.
Пришел из школы Аничкин старший брат Толик, ему тоже все рассказали.
Толик быстро осмотрел пять копеек и сказал строго Аничке:
– Чего ты орешь? Оля ходила в магазин и ей дали сдачу. Развели тут…
Но тетя Женя сказала, что можно бы узнать у самой моей мамы, посылала ли она меня сегодня в магазин или нет. Это было для меня новым ударом, потому что ни в какой магазин меня сегодня не посылали.
Я держалась очень независимо. Я прекрасно понимала, что совершила воровство. Но стыдно почему-то не было, – наверное я считала свой поступок всего лишь восстановлением маленькой справедливости. Единственное, о чем я жалела, это о том, что показала монетку Аничке: ведь не похвались я перед нею, я преспокойно отнесла бы деньги домой, и никто ничего не узнал бы.
И еще я думала о том, что вот и кончилась моя дружба с Аничкой. Я мысленно прощалась с теми шоколадками, апельсинами и другими вкусностями, которые мне здесь «улыбались». Ну и пожалуйста, ну и пусть.
В этот момент я совсем не презирала Аничку. «Теперь, – думала я, – я никогда больше не смогу прийти сюда, и никогда больше не буду играть с Аничкой, ведь я обворовала ее. Теперь Аничка будет презирать меня, и все будут презирать меня, потому что я украла».
Наконец, следствие было закончено. Я защищалась все слабее и слабее, под конец просто стояла и молчала. Пять копеек вернули Аничке с назиданием впредь не разбрасывать где попало деньги, после чего у счастливой Анички моментально высохли слезы. Тетя Женя с бабушкой вернулись в дом к своим делам. Аничка, прижав к груди потерянные и вновь обретенные пять копеек, которые выросли для нее в этот миг в целое состояние, побежала прятать их в свои заветные уголки.
А я, решив, что суд надо мной окончен, и мне больше ничего не остается, как навсегда забыть дорогу в этот дом, где, оказывается, мне было хорошо. Но поняла я это так неожиданно и вдруг, мысленно уже распростившись с ним навеки, – уйти восвояси, опозоренной, – направилась к калитке.
Вдруг рядом со мной оказалась Аничка. Она взяла меня за руку, улыбнулась и предложила:
– Давай прыгать с забора.
Я опешила. Как?! Что она такое говорит?! А пять копеек? Она что, уже все забыла?!
Но Аничка, не дожидаясь ответа, уже карабкалась на забор.Я до сих пор дружу с Аней. И по-прежнему люблю бывать у них в доме. Мне там рады и по-прежнему, как в детстве, угощают чем-нибудь вкусным. За все эти годы ни тетя Женя, ни Аня, ни ее брат не напомнили мне о том злополучном происшествии с пятью копейками. Может быть, это для них не было таким уж большим преступлением, как казалось мне? Это я воображала себя «под следствием», а на отлучение от этого дома и вовсе осудила себя сама.
Они ведь ни разу не произнесли слова «украла», не стыдили, не обвиняли, – воровством это было только для меня, которое, слава Богу, уличили.
Я впервые столкнулась с другой структурой в семье – мягкой, при которой, оказывается, проступок можно простить и забыть. Он остался только в моей памяти.
Для меня это были первые уроки Прощения и Доброты, которых часто так не хватало в моей дальнейшей взрослой жизни.
К сожалению, эти уроки получила я не в своем доме.