Еще во Владивостоке, когда собрались все зимовщики, я выяснил, что они не возражают против моего плана. Я начал поиски повара, впрочем, безуспешные. В 1929 году вопросы Арктики среди широкой общественности не были столь популярны, как теперь, поэтому желающих ехать «куда-то на север» было мало. Готовых кадров и вовсе не было. К кому бы я ни обращался, везде я получал один ответ:
— Повар-то, собственно, есть, но на остров Врангеля он ехать не хочет.
Перед отходом судна, когда я чуть ли не в десятый раз пришел в профсоюз, мне там сказали:
— Есть человек, который, пожалуй, поехал бы на остров Врангеля поваром, но я не знаю, согласитесь ли вы его взять.
— Что он собой представляет?
— Повар-то он очень хороший, можно сказать блестящий повар, и кормить он вас будет исключительно хорошо. Одна беда — повар этот сидит в домзаке. Но я думаю, что если поставить вопрос о его поездке на остров, его, пожалуй, отпустят.
— Сидит в домзаке? За что?
— Он получил восемь лет строгой изоляции за какие-то «художества». Пять лет он уже отсидел, остается отсидеть еще три года. Возьмите его с собой, он там и срок свой досидит, и вас кормить будет.
Ни минуты не размышляя, я отказался от этого «заманчивого» предложения. Брать на зимовку преступника, отсидевшего в домзаке пять лет со строгой изоляцией! Вместо повара — активного члена зимовочного коллектива — мы могли очутиться с глазу на глаз с уголовником, которого, быть может, придется изолировать.
Из Владивостока мы так и ушли без повара, хотя я не оставил мысли о нем. Придя в Петропавловск-на-Камчатке я, между прочими делами, искал и повара. Люди, которых мне рекомендовали, на мои предложения поехать на остров Врангеля отвечали отказом. Все мои доводы за поездку не приводили к желаемым результатам.
В день отхода из Петропавловска Званцев сообщил мне, что меня ищет какой-то человек, желающий ехать поваром на остров Врангеля. Этого человека знал и радист Шатинский, который сообщил мне:
— Этого человека я знаю давно. Когда-то я работал в Петропавловске и в Анадыре, встречался с ним неоднократно и думаю, что он вполне подходит нам. Сейчас он работает в Петропавловской конторе Совторгфлота.
Я побежал разыскивать повара. В Совторгфлоте я обратился к кому-то из сотрудников с просьбой указать нужного мне человека. Мне указали на сумрачного вида человека, роста ниже среднего, с коротко остриженной головой, голубыми глазами и крошечными усиками. Он безучастно стоял, опершись на кафель печи.
Петрик.
Я обратился к нему:
— Вы, кажется, товарищ, хотите ехать на остров Врангеля?
— Да, — последовал ответ.
— Вы повар?
— Нет, я поваром никогда не был.
— А где вы раньше работали?
— Работал на материке сторожем, здесь работаю сторожем и рассыльным.
— Готовить вы умеете?
— Да как сказать? Готовлю. Жены у меня нет, ну вот, сам себе и готовлю. Щи да кашу.
— А хлеб вы умеете печь?
— Черный хлеб я пек, а белый не знаю, сумею ли.
Я все же решил его нанять. Особенные разносолы нам не были нужны, кое-чему мы его научили бы сами, а выпекать хлеб он получится у корабельного хлебопека. Нам важно было иметь человека, который специально занимался бы приготовлением пищи.
Мы направились в союз коммунальных работников и там заключили трудовой договор. Подписали мы договор буквально за час до отхода корабля, а погрузился Петрик со всем имуществом на корабль в момент, когда уже начали убирать сходни. В спешке, сопровождавшей наем повара, нам некогда было подумать о его медицинском освидетельствовании.
Еще на корабле, когда мы шли к острову, Петрик вел себя несколько странно: он был крайне замкнут, неразговорчив. Поручения выполнял охотно, толково, но делал все молча, ни с кем не сближался.
На корабле по собственному желанию, — очевидно, для того, чтобы чему-нибудь научиться, — он предложил свои услуги в камбузе и всю дорогу работал там, помогая поварам. Кроме того, по моей просьбе, судовой пекарь показывал ему все «тайны» хлебопечения, и надо сказать, что за время путешествия Петрик неплохо постиг это искусство. Позже, несмотря на то, что мука, завезенная на остров, содержала значительный процент кукурузы, ему удавалось печь неплохой, вполне съедобный хлеб. На камбузе же его учеба, видимо, не пошла дальше чистки картошки.