В пути он по собственному желанию ходил за собаками, погруженными в Петропавловске. К животным он относился хорошо, они к нему привязались, и он чувствовал себя с ними, как было видно, значительно лучше, чем с людьми. По крайней мере с ними он разговаривал во время кормления.
По приходе на остров мы не могли сразу нагрузить Петрика его прямыми обязанностями. Пока у острова стоял «Литке», мы все питались на судне, когда же «Литке» ушел, у нас начался строительный период. Были не закончены печи на радиостанции, не было каменки в бане. Из разговоров, которые мы вели еще до отхода «Литке», выяснилось, что Петрик на материке иногда работал печником. Правда, он говорил, что каких-нибудь особенных печей он не делал, но русские печи, плиты и простые грубы делал. Печника, знающего это дело лучше, чем Петрик, у нас не было, поэтому я с согласия остальных зимовщиков поручил ему доделку печей радиостанции. В помощь ему для подноски кирпичей, подачи глины и прочего я дал Званцева, который в перерывах между метеорологическими наблюдениями выполнял роль подручного.
В течение сентября и октября Петрик возился с печами, а поварские обязанности в это время выполняла Власова.
Собираясь по вечерам после работы в кухне, мы в шутливом тоне обсуждали эту расстановку сил.
— Ну как, Петрик, идут дела с индийскими гробницами? — спрашивали его.
— Хорошо. Глина плохая, да подмастерье у меня хороший, — шутил он по адресу Званцева, — теперь уже скоро треба трубы.
— Придется тебе, Петрик, зимой ловить песцов, — говорил Шатинский.
— На шо воны мини, песцы, пускай чукчи их ловят.
— А чем же ты отблагодаришь Варвару Феоктистовну за то, что она за тебя готовит и кормит нас?
— Да, пожалуй, придется поймать песца, — отвечал Петрик смеясь.
— Только мне обязательно нужен голубой, белого я не хочу, — шутила Власова.
— Ну что же, поймаем и голубого.
— Голубого-то здесь нет, Петрик.
— А я его покрашу, вот он и будет голубой.
— Правильно, Петрик. В крайнем случае, какую-нибудь черную собаку сунь в капкан, — чем не голубой песец?
На корабле он был постоянно сумрачен, как будто чем-то недоволен, и, быть может, скорбел о покинутом на материке. С приходом на остров, особенно с того момента, когда он начал заниматься кладкой печей, его настроение совершенно изменилось. Постоянно оживленный, он охотно разговаривал со всеми, а в застольных беседах, когда над ним подшучивали, он охотно принимал шутки и сам подзадоривал других.
На основе первых наблюдений я заключил, что сумрачность Петрика была результатом перехода в незнакомую обстановку, но что по прошествии некоторого времени, давшего ему возможность ознакомиться с людьми и обстановкой, сумрачность его прошла и Петрик теперь вступил в полосу нормальной жизни.
Ко всему этому у меня, да и у всех зимовщиков, в первые месяцы нашего пребывания на острове было так много работы и всяческих забот, что совершенно не оставалось времени наблюдать не только за Петриком, но даже за собой.
Наконец, Петрик закончил печи в рации и каменку в бане и мог приступить к своим обязанностям. Так как мы знали, что Петрик не повар, то первое время помогали ему, показывая, как делать то или другое.
Никто из нас, как и сам Петрик, специалистом поварского искусства не был, но каждый что-нибудь умел делать. Если бы Петрик научился всему тому, что мы в совокупности знали, то, в общем, из него получился бы недурной повар, достойный не только зимовки острова Врангеля.
Первое время он охотно учился, стараясь запомнить советы; если при приготовлении кушаний указывались какие-нибудь порции, он записывал это в имевшуюся у него тетрадь. Первые два-три месяца после того, как он начал готовить, стол у нас был неплохой. Правда, не обходилось иногда без досадных случаев, но мы, памятуя неопытность Петрика, относили неудачи за счет ее и подходили к ним юмористически. Он, например, долгое время не умел сделать киселя, и сколько ему Власова ни показывала, как это делать, он долгое время кормил нас или сырым, или переваренным киселем. Но, наконец, он постиг и эту «премудрость».
Жил он первое время, пока занимался кладкой печей, в доме рации, но как только люди, жившие в рации, перешли к нормальному образу жизни, ему пришлось оттуда уйти. Отдельной комнаты для Петрика у нас не было, поместить его с доктором, как с одиноким человеком, я не счел возможным. В других комнатах старого дома жили люди семейные, и размещение в этих комнатах было сопряжено с большими неудобствами и для самого Петрика, и для жильцов. Но выход был найден.