Совершенно неожиданно я встретился с протестами старшего радиста Шатинского. Так как баня была расположена в непосредственной близости к радиостанции, то Шатинский считал, что поселение больного в бане будет непосредственно угрожать и радиостанции, и живущим в ней. Остальные же жильцы дома рации, Званцев и Боганов, зная, что иного выхода нет, — не возражали.
В течение трех дней мы приспособили баню для жилья. Мы выкинули оттуда все банные принадлежности: бочку для нагревания воды, полки, оставили только неприкосновенной каменку. Изнутри мы дополнительно оконопатили баню, обили войлоком окно, дверь, застелили остатками линолеума пол, поставили кровать, стол, стул. В общем, сделали все возможное, чтобы баня была сносным жильем.
Когда баня была готова, я предложил врачу перевести больного в баню. Но сколько врач ни бился с ним, Петрик категорически отказался переселяться в баню. Наконец, врач, исчерпав все возможности, сообщил, что он не может побудить больного добровольно переселиться. Очевидно, придется применять меры насильственного переселения.
Начинать изоляцию с насилия, могущего повести к резкому ухудшению состояния больного, я не счел возможным и решил сам уговорить больного.
В один из моментов просветления я начал разговор с Петриком о необходимости переселения. Он ответил мне матерной руганью и категорически отказался. В ответ на это я совершенно спокойно сказал ему:
— Дело, Петрик обстоит так. Хочешь ты или не хочешь, но в баню переселиться должен; если ты этого не сделаешь добровольно, то мы тебя свяжем как ребенка, сами перенесем все твои вещи в баню и тебя туда перенесем. Ты должен понять, что иного выхода для тебя нет.
Повидимому, он понял неизбежность переселения и согласился. Мы ему артелью помогли, и 3 октября 1930 года баня превратилась в бедлам.
Первые дни пребывания Петрика в бане нас всех искренно порадовали. Нам казалось, что сам факт переселения в баню оздоровил его психику. С первых же дней он проявил бурную хозяйственную деятельность, направленную на оборудование жилья согласно его вкусам. Он целыми днями копался или в самой бане, или вокруг бани, улучшая свое жилье. Он обратился ко мне с просьбой выдать ему несколько мешков для того, чтобы обить тамбур, имевшийся там.
— А зачем ты хочешь обить тамбур мешками?
— Там больно много дырок и щелей в стенках. Как только снег начнет мести, весь тамбур забьет.
Я приказал Павлову выдать ему с десяток мешков и гвоздей.
Каменку, с моего разрешения, он разобрал и взамен ее сложил хорошую плиту. Ему дали необходимый материал: комфорки, дверцы; согнули из жести духовку, помогли сделать трубы. Получилась очень хорошая маленькая плитка, которая давала достаточно тепла. В ней можно было печь хлеб, готовить еду. На протяжении последующих двух лет, когда Петрик топил ее, у него даже в самые морозы и самые ветреные дни всегда было достаточно тепло, даже жарко.
Но это улучшение в его состоянии было, к сожалению, временным. Пока он занимался хозяйственной деятельностью, прошел весь октябрь. Наступили ноябрьские темные дни, а затем солнце перестало показываться на горизонте. Тогда в состоянии Петрика наступило резкое ухудшение, которое мы все почувствовали на себе. Значительную часть Большой ночи Петрик погружен был в буйно-бредовое или сумеречно-подавленное состояние.
Живя первый год на острове Врангеля, мы привыкли не запирать жилья. Воров на острове нет. Наоборот, если оставляешь что-либо в тундре и хочешь сохранить, так клади, чтобы было заметнее, тогда никто не возьмет. Двери в жилье, как наружные, так и внутренние, обычно не запирались, да и запоров они не имели еще со времен Ушакова. И пока мы не начали постоянно держать двери на-запоре, больной очень часто навещал жильцов старого и нового домов.
Бред больного концентрировался поочереди на всех зимовщиках. Он по временам чувствовал особенное озлобление и ненависть к тому или иному зимовщику; через некоторое время злоба переходила в дружбу. Но чаще всего бред больного сосредоточивался на мне и Власовой, и в отношении нас у Петрика не наступало моментов дружеского расположения.