… Да, в Израиле не так чисто, не так опрятно, люди не так деликатны и обязательны, как хотелось бы, и в первую очередь нам. Но заблеванных подъездов, изрезанных сидений в автобусах, просящих милостыню детей, даже посол не увидел. Я же все это и многие другие мерзости видел недавно в Москве. А что до невежества, то посол в своих суждениях о Торе и вере опасно близко подошел к этой грани».
Малка Аранович:
«Некоторые ответы г-на Бовина более или менее объективны. Но то, что он отрицает стремление евреев к высшей справедливости и веротерпимость Торы — доказывает, что хоть он умный человек, но не проник во всю глубину Ветхого завета и, может быть, поэтому судит предвзято».
До сих пор не могу ответить сам себе, надо ли было говорить, то, что я думал. Интересно, что никто из критикующих и протестующих ничего не возразил по существу. Но ведь дело не в этом. Все хотят слышать, что суп вкусный. В гостях я так и скажу. Но когда тебя серьезно спрашивают о серьезных вещах, тут другой оборот. Проще всего сказать: я — посол и не буду говорить ничего, что может обидеть, уязвить граждан «страны пребывания». Нет, наверное, все-таки надо говорить. Наверное, здесь главное не принцип, а мера. Возможно, я ее нарушил, стоило бы быть помягче…
Весь месяц продолжались переговоры по Хеврону. Только уже не на КПП, а часто — на вилле американского посла. Российский коспонсор не привлекался. Арафат сопротивлялся, но шаг за шагом отступал.
Помню разговор с бельгийским послом. Он сказал: «Проблема Хеврона не имеет решения». Мой ответ: «Хеврон — последняя легкая проблема. Настоящие трудности начнутся за Хевроном».
ДЕКАБРЬ-96
Конгресс славистов — Проблема поселений — Качество жизни — Вечно молодой Гробман
8 декабря открылся международный конгресс славистов. Тема — «Иерусалим в славянской культурной и религиозной традиции». Все очень чинно и торжественно. Славистов много. Ради такого случая покидаю реабилитационный Савьон и даже поднимаюсь на трибуну.
«Для меня большая честь выступать в столь почтенной аудитории. Роль посла — это нечто вроде «свадебного генерала», который должен выступать в любых собраниях и по любому поводу. Таковы правила игры. Поэтому я обречен произнести ритуальную речь, а вы обречены эту речь выслушать.
Здесь уже говорилось о Хануке, во время которой мы собрались здесь. Ханука — это по понятным причинам не только праздник Израиля, но прежде всего праздник Иерусалима. Хануки нет в Торе. Этот праздник не дарован нам свыше. Он является результатом самодеятельности людей… Если перевести смысл Хануки с теологического, религиозного языка на язык секулярный, то Ханука — это День Победы или, точнее, это Неделя Победы. Победы в гражданской войне, победы в религиозной войне или, как принято говорить теперь, победы в «войне культур». В данном случае победила культура монотеизма. Язычники, эллинские варвары были повержены.
В теологических терминах это была победа света над тьмой, содержания над формой, духа над телом.
Если греки твердили, что красота есть святость, то, с точки зрения евреев, святость есть красота. И именно под этим лозунгом победили маккавеи. Следы этой победы чувствуются и сегодня. Мы пьем пиво «Маккаби», а некоторые болеют за футбольную команду «Маккаби». В общем, sic transit gloria mundi.
Давно все это было. Прошло более двух тысяч лет. Но и сегодня форма воюет с содержанием, дух воюет с телом, и в каждом из нас, если верить Фрейду, наряду с духом и содержанием существует нечто от тела и формы.
Дуализм неустраним.
Если спросить, меня, какой мой самый любимый город, то я скажу — это Нью-Йорк.
Понимаю, что здесь, в этой аудитории, мое признание звучит почти, кощунственно. Но ничего не могу с собой поделать. Этот культ «золотого тельца»… Это воплощение урбанизма, техногенной цивилизации… Эти каменные, языческие джунгли… Но среди камней Нью-Йорка я, как рыба в воде.
Таково лишь одно измерение моего «я». Другое, — и не менее, важное измерение, — это Иерусалим.
В отличие от иудеев я вошел в Иерусалим через Новый Завет, через Евангелие… Однако, не важно, как я вошел в Иерусалим… Важно, что Иерусалим вошел в мою жизнь как исток той духовной культуры, к которой я принадлежу.
Иерусалим, как символ иудаизма, а затем и как символ христианства, пронизывает нашу историю, наше искусство, наш образ жизни.
Между этими полюсами — Нью-Йорк и Иерусалим — вольтова дуга, которая (пока?) освещает путь прогресса…
В историю, в культуру, в традиции славянства Иерусалим вошел и через Рим и через Константинополь. Но вошел прочно, вошел органически.
Лично для меня вершина преломления иерусалимской темы — в славянской культуре — это Михаил Булгаков. Помню свое первое посещение Иерусалима в 1979 году. Ходил с романом Булгакова по местам, которые описаны в «Мастере и Маргарите»
Нет, в отличие от Нью-Йорка здесь, в Иерусалиме, я не как рыба в воде. Здесь я как паломник в храме. Здесь я как жаждущий у родника. Здесь я как блудный сын, вернувшийся домой… Это — Иерусалим.
И вот мы все в Иерусалиме. Уверен, что конгресс будет содержательным и интересным».
11 декабря поздно вечером у поселения Бейт-Эль палестинцы убили двух израильтян. На следующий день, выступая на похоронах, Нетаньяху заявил:
«Наш ответ чудовищу в образе человека, которое убило Иту и Эфраима, это ответ всего народа Израиля, всего правительства: мы останемся здесь, несмотря ни на что, мы продолжим строить здесь, и никому не удастся прогнать нас из этих мест».