— А я… а я елку купил. Живая, пахнет так здорово. Думал, сегодня отметим вместе, шампанское откроем, а потом к друзьям поедем… А она ушла.
В его голосе была такая бездонная пустота, что мне показалось, я падаю в нее. Я молчала. Что я могла сказать? Все слова утешения казались плоской фальшью.
Прошла целая вечность. Компания за окном прошла мимо, распевая песни. Я подняла на него свои заплаканные глаза, и слова вырвались сами, тихо и безнадежно.
— Я увидела их вдвоем. Примчалась к нему домой, хотела до праздника успеть, сюрприз сделать… А он… с другой. На нашей кровати.
Я выдохнула и добавила, почти шепотом.
— Я не знаю, куда идти. Просто не знаю.
Мы сидели в гулкой, звенящей тишине, погруженные каждый в свой стакан с кофе. Я видела в темной жидкости лишь осколки собственного отражения — заплаканные глаза, растрепанные рыжие волосы. Он, мой случайный молчаливый спутник по горю, смотрел в свой, будто надеялся разглядеть там ответы на все вопросы. Мир вокруг бушевал, смеялся, звенел бокалами, а мы были в вакууме, где не было ничего, кроме жгучей обиды и пустоты.
И тут воздух вокруг изменился. Стал гуще, звонче, в нем заиграли невидимые искорки инея. Мимо нашего столика бесшумно проплыла Снегурочка — в короне, и в сияющем одеянии, сотканном словно из лунного света и хрустального звона. А за ней...
Он появился без предупреждения. Не ковылял, а словно возник из самой морозной дымки за окном. Высокий, величавый, в роскошной шубе, отороченной настоящим серебром, что переливался в свете огней. Его длинная, пушистая борода была белее чистого снега, а глаза... его глаза светились тихой, всепонимающей мудростью. В руке он держал резной, мореный посох, увенчанный хрустальным набалдашником, в котором пульсировал холодный свет.
Он не прошел мимо. Он остановился напротив нашего стола, и его взгляд, мягкий и пронзительный одновременно, обнял нас обоих. В его присутствии суета кафе замерла, звуки стали приглушенными, отдаленными.
— Дети мои, — раздался его голос. Он был глубоким и бархатным, как густой зимний лес. В нем не было ни капли хрипоты или усталости. — Почему в ваших сердцах живет такая грусть, когда в мире царит ночь чудес?
Мы не смогли бы ответить, даже если бы захотели. Его присутствие лишало дара речи.
— Ну-ка, поднимите на меня свои глазки, — сказал он не приказом, а ласковым предложением.
Мы послушно подняли головы. И под его теплым, всевидящим взглядом что-то во мне дрогнуло. Уголки моих губ сами собой, против моей воли, дрогнули в слабой, несмелой улыбке. Рядом мои спутник тоже смотрел на него не отрываясь, и на его лице застыл не оскал, а скорее, изумление.
Дед Мороз внимательно посмотрел на нас, и в его глазах плеснулась бездонная, вселенская доброта.
— То, что ранило вас, осталось в старом году, — произнес он тихо, но так, что каждое слово отпечатывалось в самой душе. — Эта ночь — словно чистый лист. Первая страница новой книги. И написать на ней можно всё, что пожелаете. Любую историю. Любое чудо. Было бы желание сердцем истинным, а не от ума. Сердцем, что помнит, как верить.
Он сделал едва заметный шаг, и от него пахнуло морозной свежестью, хвоей и чем-то неуловимо сладким, словно запах далеких звезд.
— Не печальтесь. Всё у вас будет. Обязательно будет. Просто позвольте этому случиться.
Он мягко кивнул, развернулся, и его фигура словно растворилась в воздухе, оставив после лишь легкую искристую дымку и ощущение необъяснимого тепла.
А мы снова остались в тишине. Но теперь она была иной — наполненной, звенящей возможностями. Слова «Было бы желание сердцем истинным» повисли между нами, не как призыв, а как ключ, который только что вручили нам в руки. Я медленно повернула голову и встретилась с его взглядом. В тех самых, недавно пустых глазах, теперь горел огонь. Не просто вызова. Настоящей, живой веры.
«Любую историю», — эхом отозвалось у меня в сердце.
И в этот момент я поняла — нет, я ПОВЕРИЛА — что всё и правда можно изменить.
Глава 2
Тишина, оставшаяся после Деда Мороза, была уже не гулкой и пустой, а плотной, насыщенной, словно воздух после грозы. Волшебство не испарилось вместе с ним; оно витало между нами, трепеща невидимыми крыльями. Мы молчали, и в этом молчании теперь было не отчаяние, а недоуменное, настороженное ожидание.
И вдруг он, мой спутник по несчастью, медленно, почти нерешительно, протянул ко мне через стол руку. Не для рукопожатия делового, а скорее, как знак перемирия, как мост между двумя одинокими островами.