ел, погасло пламя множества лампад.
Смолкли соловьи на голых, мокрых деревах.
Крик ворон: «Держите вора!» — слышится в садах.
От индийца родом ворон, говорят, идет,—
Диво ль, что индиец вором стал и сам крадет.[296]
Вместо соловьев вороны царствуют в садах.
Вместо роз шипы остались на нагих кустах.
Ветер утренний — художник, что снует везде,
Он серебряные звенья пишет на воде.
Холод у огня похитил мощь, — и посмотри:
Из воды мечи кует[297] он под лучом зари.
И с копьем блестящим вьюга всадником летит,
Над затихшей речкой острым снегом шелестит.
Молоко в кувшинах стало твердым, словно сыр.
Стынет в жилах кровь живая, воздух мглист и сыр.
Горы в горностай оделись, долы — в белый пух,
Небосвод в косматой шубе дремлет, хмур и глух.
Хищник зябкий травоядных стал тропу следить,
Чтоб содрать с барана шкуру, чтобы шубу сшить.
Голова растений сонно на землю легла,
Сила их произрастанья в глубь пещер ушла.
Мир-алхимик на деревьях лист позолотил
И рубин огня живого в сердце камня скрыл.
В благовонья тот алхимик розы превратил[298]
И в кувшине под печатью крепкой заключил.
Словно ртуть, вода густая стынет на ветру
И серебряной пластиной скрыта поутру.
Теплый шахский дом, блистая стеклами окон,
Совмещал зимою свойства четырех времен.
Золотым углем жаровен и живым огнем
Леденящий зимний воздух нагревался в нем.
А плоды и вина сладко усыпляли ум,
И от сердца отгоняли рой докучных дум.
На углях горел алоэ, жарко тлел сандал;
Как индийцы на молитве, дым вокруг вставал.[299]
Для поклонников Зардушта рдел живой огонь,
Был источником веселья золотой огонь.
В золоте, в дыму алоэ брачный был чертог,
Пиршественный, как гранатный розовел цветок.
Яркие шелка блистали в зале пировом.
Куропатка с перепелкой над живым огнем
Вместе жарились, вращаясь. С ними чередой,
Оперенье сняв, кружился вяхирь молодой.
Желтый пламень дров горящих, дымом окружен,
Кладом золотым казался, дым на нем — дракон[300].
Адом был огонь и раем. В суть огня вникай:
Ад он — жаром пепелящим, ярким светом — рай.
Обитателям кумирен он — горящий ад,
Сад он райский для прошедших узкий мост — Сират.
Древний Зенд Зардушта гимны пламени поет,
Маг, как мотылек крылатый, вкруг огня снует.
В славный зимний день с друзьями пировал Бахрам,
Пил вино, как подобает пить вино царям.
Вина сладкие, жаркое, музыка, друзья,—
Это зимнею порою одобряю я.
Как улыбка уст румяных, в чаше блеск вина,
Коль вином горячим в стужу чаша та полна.
Музыкой разгорячен был у застольцев мозг,
Сердце в теплоте отрадной таяло, как воск.
Мудрецы путем веселья за вином пошли,
Искрящийся остроумьем разговор вели.
Каждый радостно, открыто шаху говорил
То, что в сердце благородном ото всех таил.
Некий славный иноземец среди них сидел,
Князь по крови, он, великий, знанием владел.
Светлый ликом, словно солнце, звался он Шида;
Живописец — чувств исполнен, вдохновлен всегда,
Геометр и математик, врач и астроном,
Был он в зодчестве прославлен дивным мастерством.
Словно воск, податлив камень был в его руках,
Яркий блеск его мозаик не погас в веках.
Он узорною резьбою зданья украшал
И по извести картины красками писал.
Поднялся он из застолья, перед шахом встал,
Поклонился, сел на место и царю сказал:
«Если будет мне согласье шаха и указ —
Устраню я от Ирана наговор и сглаз.
Я ученый и астролог. До высоких звезд
Мною знанья тайн небесных перекинут мост.
Был провидения дан мне при рожденье дар,
Зодчеству меня премудрый научил Симнар.
Предначертано мне было, чтобы я пришел
И для шаха семь высоких здесь дворцов возвел.
Чтобы семь цветов небесных радуги я взял,
Чтобы дом семи чертогов семицветным стал.
Семь прекрасных жен Бахраму судьбами даны,
Семь красавиц; каждой свойствен цвет ее страны.
Надо, чтоб дворец у каждой ей по цвету был,
Чтобы с цветом сочетался цвет семи светил.
В соответствии с движеньем неба и планет,
За семь дней своих неделя изменяет цвет.
И в согласии с движеньем вечных звезд и дней,
Каждый день пускай приходит шах к жене своей.
Шах ответил: «Я согласен. Эти семь дворцов
Златоверхих ты построишь средь моих садов.
Но и мне в свой срок придется к богу отойти,
Так зачем же здесь заботы лишние нести?
Говоришь, что семь чертогов мне построишь ты,
Что внутри, подобно раю, их устроишь ты?
В тех чертогах поселится только страсть моя,
Ну, а где же буду бога славословить я?
Коль в семи чертогах славить буду божество,
Где же будет храм? Где бога встречу моего?»
Но подумал про себя он: «Заблуждаюсь я,
Маловер, во всюду сущем сомневаюсь я.
Тот, кто землю наполняет и небесный свод,
Слово искренней молитвы всюду он поймет».
И, представ с душой открытой пред лицом творца,
Заложил Шида основу первого дворца.
Семь чертогов он два целых года возводил,
Ежедневно на рассвете на леса всходил.
Да! Поистине — ты скажешь — зодчий был велик!
Семь невиданно прекрасных он дворцов воздвиг.
Был у каждого свой тайный гороскоп, свой цвет.
С честью выполнил строитель данный им обет.
Шах Бахрам, придя, увидел средь своих садов
Семь дворцов, как семь небесных светлых куполов.
Знал он, что достигли слухи отдаленных стран,
Как безжалостно с Симнаром поступил Нуман.
Был Нуман за то сурово всюду осужден,
Что премудрого Симнара смерти предал он.
Чтоб Шида был им доволен, счастлив был весь век,
Шах ему богатый город подарил — Бабек.
Он сказал: «Нуман ошибку тяжкую свершил,
Я судить его не волен, — знал он, что творил».
Не по скупости Нуманом был Симнар убит,
Не по щедрости так щедро и Бахрам дарит.
Таково предначертанье в жизни сей земной,—
Здесь всегда один в убытке, с прибылью — другой.
Этот жаждою томится, гибнет тот в воде,
И награду за Симнара воздают Шиде.
Мудрый ведает: грядущий день от нас закрыт.
Поражен своей судьбою — человек молчит.