крыл мешочек, просверлил рубин
И сказал: «Когда я в мире сделался царем,
Возлюбил гостеприимство, всем открыл свой дом.
И у всех, кого я видел, — добрых и дурных, —
Спрашивал о приключеньях, что постигли их.
И пришел однажды ночью некий гость в мой дом,
Были плащ, чалма и туфли — черные на нем.
По обычаю, велел я угостить его.
Угостивши, захотел я расспросить его.
Начал: «Мне, не знающему повести твоей,
Молви, — почему ты в платье — полночи темней?»
Он ответил мне: «Об этом спрашивать забудь:
Никогда к гнезду Симурга не отыщешь путь».
Я сказал: «Не уклоняйся, друг, поведай мне,
Что за чудеса ты видел и в какой стране?»
Отвечал мой гость: «Ты должен, царь, меня простить,
Мне ответа рокового в слово не вместить».
Но, увидев, как встревожен я, как угнетен,
Своего молчанья словно устыдился он.
Вот что он поведал: «Город есть в горах Китая.
Красотой, благоустройством он — подобье рая,
А зовется «Град Смятенных» и «Скорбей Обитель».
В нем лишь черные одежды носит каждый житель.
Люди там красивы; каждый ликом что луна,
Но, как ночь без звезд, одежда каждого черна.
Всякого, кто выпьет в этом городе вина,
В черное навек оденет чуждая страна.
Что же значит одеяний погребальный цвет,—
Не расскажешь, но чудесней дел на свете нет.
И хотя бы ты велел мне голову снести,
Больше не могу ни слова я произнести»,
Молвил это и пожитки на осла взвалил,
Двери моего желанья наглухо закрыл.
Проходила предо мною странников чреда.
Всех я спрашивал. Никто мне не открыл следа…
И решил я бросить царство, — хоть бы навсегда!
Родичу вручил кормило власти и суда,
Взял запас одежд и денег я в своей казне,
Чтоб нужда в пути далеком не мешала мне.
И пришел в Китай. И многих встречных вопрошал
О дороге — и увидел то, чего искал.
Город убранный садами, как Ирема дом.
Носит черные одежды каждый житель в нем.
Молока белее тело каждого из них,
Но как бы смола одела каждого из них.
Дом я снял, расположился отдохнуть в пути
И присматривался к людям целый год почти.
Но не встретил я доверья доброго ни в ком,
Губы горожан как будто были под замком.
Наконец сошелся с неким мужем-мясником.
Был он скромен, благороден и красив лицом.
Дружбы с ним ища, за ним я следовал, как тень.
И встречаться с новым другом стал я каждый день.
А как с ним сумел я узы дружбы завязать,
Я решил обманом тайну у него узнать.
Часто я ему подарки ценные дарил,
Языком монет о дружбе звонко говорил.
И мясник под непрерывным золотым дождем,
Стал к закланию готовым жертвенным тельцом.
Наконец меня однажды он в свой дом привел.
Был там сказочно богатый приготовлен стол.
А когда мы, пир окончив, речи повели,—
Множество подарков ценных слуги принесли.
Счесть нельзя богатств, какие мне он расточил.
Все мои — к своим подаркам присоединил.
Отдав мне дары с поклоном, сел и так сказал:
«Столько, сколько ты сокровищ мне передавал,
Ни одна сокровищница в мире не вмещала!
Я доволен и своею прибылью немалой.
Стану, как ты пожелаешь, я тебе служить.
Жизнь одна во мне, но: если смог бы положить
Десять жизней я на чашу тяжкую весов,—
Я не смог бы перевесить данных мне даров!
Слушай же — отныне буду я твоим рабом,
Иль свои дары обратно унеси в свой дом».
И когда я убедился в дружбе мясника,
Увидал, что бескорыстна дружба и крепка,—
Я ему свою поведал горестную повесть,
Ничего не скрыв, поведал, как велела совесть.
А когда мясник почтенный выслушал меня,
Стал овцой. Овцой от волка, волком от огня —
Он шарахнулся, и, словно сердце потерял,
Словно чем-то пораженный, долго он молчал.
И промолвил: «Не о добром ты спросил сейчас.
Но ответ на все должник твой нынче ж ночью даст».
И когда под амброй ночи скрылась камфора[304]
И к покою обратились люди до утра,
Мой хозяин молвил: «Встанем, милый гость, пора,
Чтоб увидеть все, что видеть ты хотел вчера.
Встань! Неволей в этот день я послужу тебе,
Небывалое виденье покажу тебе!»
Молвив так, со мною вышел из дому мясник,
Вел меня средь сонных улиц, словно проводник.
Шел он, я же — чужестранец — позади него.
Двое было нас. Из смертных с нами — никого.
Вел меня он, как безмолвный некий властелин.
За город привел, в пределы сумрачных руин.
Ввел в пролом меня, где тени, как смола, черны,
Словно пери, скрылись оба мы в тени стены.
Там увидел я корзину. И привязан был
К ней канат. Мясник корзину эту притащил
И сказал: «На миг единый сядь в нее смелей.
Между небом и землею будешь поднят в ней.
Сам узнаешь и увидишь: почему, в молчанье
Погруженные, мы носим ночи одеянья.
Несказанная корзине этой власть дана,
Сокровенное откроет лишь она одна».
Веря: искренностью дружбы речь его полна,
Сел в корзину я. О — чудо! Чуть ногами дна
Я коснулся — словно птица поднялась она,
Понеслась корзина, словно вихрем взметена,
И в вертящееся небо повлекло меня;
Чары обняли корзину поясом огня.
До луны вздымавшаяся башня там была.
Сила чар меня на кровлю башни подняла.
В узел, черною змеёю, свился мой канат.
Брошен другом, там стоял я, ужасом объят.
Я стонал, об избавленье господа моля.
Сверху небо — и во мраке подо мной земляк
Высоко на кровле башни, в страхе чуть дыша,
Я сидел. От этой казни в пуп ушла душа.
Было страшно мне на небо близкое взглянуть,
А глядеть на землю с неба как я мог дерзнуть?
И от ужаса невольно я глаза закрыл,
И покорно темным силам жизнь свою вручил,
И раскаивался горько я в своей вине.
Горевал я об отцовском доме и родне…
Не было от покаянья радостнее мне.
Полный горьких сожалений, я горел в огне,
Надо мною проплывало время, как во сне,
Вдруг примчалась птица с неба, села на стене,
Где один я плакал в горе. Села, как гора,
Велика, страшна, громадна, — черного пера.
Хвост и крылья, как чинары — густы и тенисты.
Лапы, как стволы деревьев, толсты и когтисты.
Как колонна Бисутуна — клюв ее велик,
Как дракон в пещере — в клюве выгнулся язык.
И чесалась эта птица, перья отряхала,
Расправляла хвост и шумно крыльями махала.
И когда она подкрылье черное чесала,—
Раковину с перлом алым на землю бросала,
Пыли мускусной вздымала облако до звезд
Каждый раз, как расправляла крылья или хвост.
Вскоре птица погрузилась надо мною в сон,
И в ее пуху дремучем был я схоронен.
Думал: «Коль за птичью ногу крепко ухвачусь,
С помощью ужасной птицы наземь я спущусь,
Пусть внизу беду любую для себя найду…
Силой же своей отсюда вовсе не сойду.
Злобный человек со мною подло поступил,
Предал мукам, клятву дружбы низко преступил.
Или он моим богатством завладеть желал —
И затем меня на гибель верную послал?..»
Так томился я, покамест не зардела высь.
Смутно голоса земные снизу донеслись.
Сердце птицы застучало бурно надо мной.
Птица крыльями всплескала бурно надо мной.
Крылья шире корабельных поднятых ветрил.
Встал я, лапу страшной птицы крепко обхватил.
А она поджала лапы, крылья развела
И, как буря, сына праха к солнцу понесла.
И меня с утра до полдня птица та носила.
Солнце гневно жгло. От зноя я лишился силы.
Вдруг — увидел: небо стало надо мной вращаться;
То — огромными кругами начала спускаться
Птица на землю. Земная тень ее влекла:
И когда копья не выше высота была,
Возблагодарил я птицу: «Ну, спасибо, друг».
И ее кривую лапу выпустил из рук.
Словно молния, упал я на цветущий луг,—
Весь в росе благоуханной, он блестел вокруг.
Добрый час, смежив зеницы, я в траве лежал.
Где я, что со мною будет, я тогда не знал.
В сердце у меня тревога улеглась не вдруг,
Наконец открыл я веки, поглядел вокруг.
Цвета бирюзы небесной почва там была.
Пыль земная на густую зелень не легла.
Сотня тысяч разновидных там цветов цвела.
Зелень листьев бодрствовала, а вода спала.
Тысячами ярких красок взоры луг пленял.
Ветер, полный благовоний, чувства опьянял.
Гиацинт петлей аркана брал гвоздику в плен,
Юной розы рот багряный прикусил ясмен;
И язык у аргавана отняла земля,
Амброю благоуханной там была земля.
По долине той струился голубой поток,
А на дне ручь