лиц, словно проводник.
Шел он, я же — чужестранец — позади него.
Двое было нас. Из смертных с нами — никого.
Вел меня он, как безмолвный некий властелин.
За город привел, в пределы сумрачных руин.
Ввел в пролом меня, где тени, как смола, черны,
Словно пери, скрылись оба мы в тени стены.
Там увидел я корзину. И привязан был
К ней канат. Мясник корзину эту притащил
И сказал: «На миг единый сядь в нее смелей.
Между небом и землею будешь поднят в ней.
Сам узнаешь и увидишь: почему, в молчанье
Погруженные, мы носим ночи одеянья.
Несказанная корзине этой власть дана,
Сокровенное откроет лишь она одна».
Веря: искренностью дружбы речь его полна,
Сел в корзину я. О — чудо! Чуть ногами дна
Я коснулся — словно птица поднялась она,
Понеслась корзина, словно вихрем взметена,
И в вертящееся небо повлекло меня;
Чары обняли корзину поясом огня.
До луны вздымавшаяся башня там была.
Сила чар меня на кровлю башни подняла.
В узел, черною змеёю, свился мой канат.
Брошен другом, там стоял я, ужасом объят.
Я стонал, об избавленье господа моля.
Сверху небо — и во мраке подо мной земляк
Высоко на кровле башни, в страхе чуть дыша,
Я сидел. От этой казни в пуп ушла душа.
Было страшно мне на небо близкое взглянуть,
А глядеть на землю с неба как я мог дерзнуть?
И от ужаса невольно я глаза закрыл,
И покорно темным силам жизнь свою вручил,
И раскаивался горько я в своей вине.
Горевал я об отцовском доме и родне…
Не было от покаянья радостнее мне.
Полный горьких сожалений, я горел в огне,
Надо мною проплывало время, как во сне,
Вдруг примчалась птица с неба, села на стене,
Где один я плакал в горе. Села, как гора,
Велика, страшна, громадна, — черного пера.
Хвост и крылья, как чинары — густы и тенисты.
Лапы, как стволы деревьев, толсты и когтисты.
Как колонна Бисутуна — клюв ее велик,
Как дракон в пещере — в клюве выгнулся язык.
И чесалась эта птица, перья отряхала,
Расправляла хвост и шумно крыльями махала.
И когда она подкрылье черное чесала,—
Раковину с перлом алым на землю бросала,
Пыли мускусной вздымала облако до звезд
Каждый раз, как расправляла крылья или хвост.
Вскоре птица погрузилась надо мною в сон,
И в ее пуху дремучем был я схоронен.
Думал: «Коль за птичью ногу крепко ухвачусь,
С помощью ужасной птицы наземь я спущусь,
Пусть внизу беду любую для себя найду…
Силой же своей отсюда вовсе не сойду.
Злобный человек со мною подло поступил,
Предал мукам, клятву дружбы низко преступил.
Или он моим богатством завладеть желал —
И затем меня на гибель верную послал?..»
Так томился я, покамест не зардела высь.
Смутно голоса земные снизу донеслись.
Сердце птицы застучало бурно надо мной.
Птица крыльями всплескала бурно надо мной.
Крылья шире корабельных поднятых ветрил.
Встал я, лапу страшной птицы крепко обхватил.
А она поджала лапы, крылья развела
И, как буря, сына праха к солнцу понесла.
И меня с утра до полдня птица та носила.
Солнце гневно жгло. От зноя я лишился силы.
Вдруг — увидел: небо стало надо мной вращаться;
То — огромными кругами начала спускаться
Птица на землю. Земная тень ее влекла:
И когда копья не выше высота была,
Возблагодарил я птицу: «Ну, спасибо, друг».
И ее кривую лапу выпустил из рук.
Словно молния, упал я на цветущий луг,—
Весь в росе благоуханной, он блестел вокруг.
Добрый час, смежив зеницы, я в траве лежал.
Где я, что со мною будет, я тогда не знал.
В сердце у меня тревога улеглась не вдруг,
Наконец открыл я веки, поглядел вокруг.
Цвета бирюзы небесной почва там была.
Пыль земная на густую зелень не легла.
Сотня тысяч разновидных там цветов цвела.
Зелень листьев бодрствовала, а вода спала.
Тысячами ярких красок взоры луг пленял.
Ветер, полный благовоний, чувства опьянял.
Гиацинт петлей аркана брал гвоздику в плен,
Юной розы рот багряный прикусил ясмен;
И язык у аргавана отняла земля,
Амброю благоуханной там была земля.
По долине той струился голубой поток,
А на дне ручья лучился золотой песок.
У его кристально-светлых и холодных вод
Блеска, словно подаянья, клянчил небосвод.
А в ручье играли рыбы ярче серебра.
Берега как два. огромных сказочных ковра.
Изумрудные предгорья в полукруг сошлись.
Лес в предгорьях — дуб индийский, кедр и кипарис.
Там утесы были чистым яхонтом, опалом.
Дерева горели цветом золотым и алым.
Сквозь кустарники алоэ пахнущий сандалом
Ветер веял по долине и окрестным скалам.
Чащей шел я; чуя голод, рвал плоды и ел.
Отдохнуть под кипарисом свежим захотел.
Лег, уснул, тревог не зная и докучных дел,
Небеса благословляя за такой удел.
Только полночь погрузила землю в синь и тьму
И, убрав багрец, на тучи нанесла сурьму,
Мне в лицо пахнул отрадно с горной вышины
Легковейный и прохладный ветерок весны.
Пронеслась гроза, апрельской свежестью полна,
Быстрым дождиком долину взбрызнула она.
Напоился дол широкий свежестью ночной
И наполнился красавиц молодых толпой.
Прелестью была любая гурии равна,
Шли они передо мною, как виденья сна.
Будто чудом породила ночи глубина
Мир красавиц светозарных, свежих, как весна,
Золотых запястий змеи на руках у них.
Перлы крупные на шее и в серьгах у них.
А в руках красавиц свечи яркие горят;
Хоть нагара не снимают, — свечи не коптят.
Стана гибкостью любая в плен брала мой взгляд,
Обещая и скрывая тысячи услад.
На траву ковер постлали, водрузили трон.
Ждал я, что же будет дале, — словно видел сон.
Только время миновало малое с тех пор,
Нечто ярко засияло, ослепляя взор.
Будто бы луна спустилась наземь с высоты,
Легким шагом приминая травы и цветы.
То владычица красавиц — не луна была.
Эти пери лугом были, а она была
Кипарисом среди луга и над их толпой,
Словно роза, возвышалась гордой головой.
Вот воссела, как невеста, госпожа на трон,
Спал весь мир, а только села — мир был пробужден.
Еле складки покрывала совлекла с лица —
Некий падишах, казалось, вышел из дворца,
Белое румийцев войско[305] впереди него,
Черное индийцев войско позади него.
А когда одно мгновенье, два ли миновало,
Девушке, вблизи стоявшей, госпожа сказала:
«Я присутствие чужое ощущаю здесь.
Чую — существо земное между нами есть.
Встань скорее и долину нашу обойди
И, кого ни повстречаешь, — всех ко мне веди».
Та, рожденная от пери, мигом поднялась,
Словно пери над долиной темной понеслась.
Изумясь, остановилась, лишь меня нашла,
За руку меня с улыбкой ласково взяла
И сказала: «Встань скорее, полетим, как дым!»
Ждал я этих слов, ни слова не прибавил к ним.
Как ворона за павлином, я за ней летел,
Перед троном на колени встать я захотел.
Стал я в самом нижнем круге средь подруг ее.
Молвила она: «Ты место занял не свое.
Не к лицу тебе, я вижу, выглядеть рабом;
Место гостя — не в скорлупке, а в зерне самом.
Подымись на возвышенье, рядом сядь со мной.
Ведь приятно и Плеядам плыть перед луной».
Я ответил: «О царица из страны зари,
Своему рабу подобных притч не говори!
Трон Валкие ему не место, это знает он.
Только Сулейман достоин занимать твой трон».
Молвила: «Здесь ты хозяин. Подойди и сядь.
Станешь ты у нас отныне всем повелевать.
Буду властна над тобою только я одна.
Сокровенное открою только я одна.
Ты мой гость, а мой обычай — почитать гостей».
Понял я, что мне осталось покориться ей.
Стол для пира повелела госпожа принесть.
Принесли нам стол служанки, — яств на нем не счесть.
Чаши были — цельный яхонт, стол же — бирюза.
Вызывал он вожделенье, радовал глаза.
А когда я сладкой пищей голод утолил
И напитком благовонным сердца жар залил,—
Появились музыканты, кравчие ушли.
И неведомое бедным жителям земли
Счастье, думал я, доступно, близко стало мне…
Нежно песня дев хвалою зазвучала мне.
Струны руда зазвенели, бубен забряцал.
Вихрь веселой многоцветной пляски засверкал.
Не касаясь луга, несся легкий круг подруг.
Будто ввысь их поднимали крылья белых рук.
А потом — поодаль сели девы пировать.
Кравчие не успевали ча