Повесть вторая. Воскресенье
Туркестанская царевна
В час, когда нагорий ворот и пола степей
Позлатились ярким блеском солнечных лучей,
В воскресенье, словно солнце поутру, Бахрам
В золотое одеянье облачился сам.
И, подобен солнцу утра красотой лица,
Он вошел под свод высокий желтого дворца.
Сердце в радости беспечной там он утопил,
Внемля пенью, из фиала золотого пил.
А когда померк лучистый тот воскресный день
И в покое брачном шаха воцарилась тень,
Шах светильнику Китая нежному сказал,
Чтоб она с прекрасным словом свой сдружила лал.
Попросил звезду Турана повесть рассказать
Сказочную, — дню, светилу и дворцу под стать.
Просьбу высказав, он просьбы исполненья ждал,
Извинений и уверток шах не принимал.
И сказала дочь хакана Чина — Ягманаз:
«О мой шах, тебе подвластны Рум, Туран, Тараз.
Ты владык земли встречаешь пред дворцом твоим,
И цари хвалу возносят пред лицом твоим.
Кто тебе не подчинится дерзостной душой,
Под ноги слону да будет брошен головой».
И рассказ царевны Чина зазвучал пред ним;
Он струился, как кадильниц благовонный дым.
«В неком городе иракском, я слыхала, встарь
Жил и правил добрый сердцем, справедливый царь.
Словно солнце, благодатен был и ясен он,
Как весна порой новруза, был прекрасен он.
Всякой доблестью в избытке был он наделен,
Светлым разумом и знаньем был он одарен.
Хоть, казалось, от рожденья он счастливым был,
В одиночестве печальном жизнь он проводил.
В гороскопе, что составил для него мобед,
Он прочел: «Тебе от женщин угрожает вред».
Потому и не женился он, чтоб не попасть
В бедствие, чтоб не постигла жизнь его напасть.
Так вот, женщин избегая, этот властелин
Во дворце и дни и ночи проводил один.
Но владыке жизнь такая стала докучать,
По неведомой подруге начал он скучать.
Несколько красавиц юных он решил купить.
Только не могли рабыни шаху угодить.
Он одну, другую, третью удалить велел.
Ибо все переходили данный им предел.
Каждая хотела зваться — «госпожа», «хатун».
Жаждала богатств, какими лишь владел Карун.
В доме у царя горбунья старая жила,
Жадной, хитрой, словно ведьма, бабка та была.
Стоило царю рабыню новую купить,
Как старуха той рабыне начинала льстить.
Начинала «госпожою Рума» называть,
Принималась о подачке низко умолять.
И была любая лестью той обольщена,
И царю невыносимой делалась она.
А ведь в мире этом речи льстивые друзей
Многим голову кружили лживостью своей.
Лживый друг такой — в осаде, не в прямом бою,
Как баллиста, дом разрушит и семью твою.
Шах иракский, хоть и много разных он купил
Женщин, но средь них достойной все не находил.
На которую свой перстень он ни надевал,
Видя: снова недостойна, — снова продавал.
С огорченьем удаляя с глаз своих рабынь.
Шах прославился продажей молодых рабынь.
Хоть кругом не уставали шаха осуждать,
Не могли его загадки люди разгадать.
Но в покупке и продаже царь, от мук своих
Утомившись, утешенья сердцу не достиг.
Он, по воле звезд, супругу в дом ввести не мог,
И рабыню, как подругу, в дом ввести не мог.
Провинившихся, хоть в малом, прочь он отсылал,
Добродетельной рабыни, скромной он искал.
В этом городе в ту пору торг богатый был,
И один работорговец шаху сообщил:
«От кумирен древних Чина прибыл к нам купец
С тысячей прекрасных гурий, с тысячей сердец.
Перешел он через горы и пески пустынь,
Вывез тысячу китайских девственных рабынь.
Каждая из них улыбкой день затмит, смеясь,
Каждая любовь дарует, зажигает страсть.
Есть одна средь них… И если землю обойти,
Ей, пожалуй, в целом мире равных не найти.
С жемчугом в ушах; как жемчуг, не просверлена.
Продавец сказал: «Дороже мне души она!»
Губы как коралл. Но вкраплен жемчуг в тот коралл.[310]
На ответ горька, но сладок смех ее бывал.
Необычная дана ей небом красота.
Белый сахар рассыпают нежные уста.
Хоть ее уста и сахар сладостью дарят,
Видящие этот сахар втайне лишь скорбят.
Я рабынями торгую, к делу приучен,
Но такою красотою сам я поражен.
С веткой миндаля цветущей схожая — она
Верная тебе рабыня будет и жена!»
«Покажи мне всех, пожалуй, — шах повеселел,—
Чтобы я сегодня утром сам их посмотрел!»
Тот пошел, рабынь привел он. Быстро шах пришел,
Долгий с тем работорговцем разговор повел.
Оглядел рабынь. Любая как луна была,
Но из тысячи — прекрасней всех одна была.
Хороша. Земных красавиц солнце и венец,—
Лучше, чем ее бывалый описал купец.
Шах сказал торговцу: «Ладно! Я сойдусь с тобой!
Но скажи мне — у рабыни этой нрав какой?
Знай, купец, когда по нраву будет мне она,
И тебе двойная будет выдана цена…»
Отвечал купец китайский шаху: «Видишь сам —
Хороша она, разумна, речь ее — бальзам.
Но у ней — дурная, нет ли — есть черта одна:
Домогательств не выносит никаких она.
Видишь: китаянка эта дивно хороша,
Истинно она, скажу я, во плоти душа.
Но откроюсь я: доныне, кто б ни брал ее,
Вскоре — неприкосновенной — возвращал ее.
Кто б ее ни домогался, шах мой, до сих пор,
Непреклонная, давала всем она отпор.
Коль ее к любви хотели силою склонить,
На себя она грозила руки наложить.
Нрав несносный у рабыни, прямо я скажу,
Да и сам, о шах, придирчив ты, как я гляжу.
Если так ты непокладист нравом, то навряд
С ней дела пойдут, о шах мой, у тебя на лад.
Если ты ее и купишь и к себе возьмешь,
То, поверь, ко мне обратно завтра отошлешь.
Прямо говорю — ты эту лучше не бери,
Из моих рабынь другую лучше присмотри.
Если выберешь согласно нраву своему,
То с тебя и за покупку денег не возьму»,
Шах всю тысячу красавиц вновь пересмотрел,
Ни одной из них по сердцу выбрать не сумел.
Вновь он к первой возвратился. В сердце шаха к ней
С каждым взглядом страсть живая делалась сильней.
Полюбил ее, решил он в дом рабыню взять,
Хоть не знал еще, как в нарды будет с ней играть.
Раз увидев, не хотел он расставаться с ней.
Ласково решил он мягко обращаться с ней.
Он свою предосторожность в сердце усыпил,
В нем любовь возобладала, деву он купил.
И велел он казначею заплатить скорей
Серебром за ту, чьи ноги серебра белей.
Чтоб убить змею желанья, взял рабыню он,
Но ему разлуки с нею угрожал дракон.
Периликая, в гареме шахском поселясь,
Как цветок на новой почве в доме прижилась.
Как бутон, она раскрылась — в ярких лепестках,
Но ни в чем ее влюбленный не неволил шах.
И, в домашние заботы вся погружена,
Исполнительной хозяйкой сделалась она.
Все она в своих покоях двери заперла,
Только дверь одна — для шаха — отперта была.
Хоть вознес ее высоко шах, как кипарис,
Но она, как тень, клонилась головою вниз.
И явилась та горбунья и взялась ей льстить,
Чтоб согнуть тростник высокий и ее сгубить.
Что ж рабыня? Волю гневу тут дала она;
Разбранив в сердцах, старуху прогнала она.
«Я невольница простая, не царица я,
Быть не госпожой, служанкой доля здесь моя!»
Падишах, когда все это дело разобрал,
Понял все он и старуху из дому прогнал.
А к невольнице такая страсть горела в нем,
Что своей рабыни вскоре сам он стал рабом.
И, прекрасную тюрчанку сильно полюбя,
Он любви не домогался, сдерживал себя.
Хоть в ту пору, несомненно, и сама она
Уж была, должно быть, втайне в шаха влюблена.
С нею был в опочивальне как-то ночью шах,
Завернувшись в шелк китайский, кутаясь в мехах.
Окружил ее — как крепость, скажешь, ров с водой,
Страстью изнывал влюбленный рядом молодой.
И не менее, чем в шахе, страсть пылала в ней.
И, открыв уста, с любовью так сказал он ей:
«О трепещущая пальма в шелесте ветвей,
О живое око сердца и душа очей!
Кипарис перед тобою крив, — так ты стройна!
Как отверстие кувшина пред тобой луна!
Знаешь ты сама — тобою я о