на.
Продавец сказал: «Дороже мне души она!»
Губы как коралл. Но вкраплен жемчуг в тот коралл.[310]
На ответ горька, но сладок смех ее бывал.
Необычная дана ей небом красота.
Белый сахар рассыпают нежные уста.
Хоть ее уста и сахар сладостью дарят,
Видящие этот сахар втайне лишь скорбят.
Я рабынями торгую, к делу приучен,
Но такою красотою сам я поражен.
С веткой миндаля цветущей схожая — она
Верная тебе рабыня будет и жена!»
«Покажи мне всех, пожалуй, — шах повеселел,—
Чтобы я сегодня утром сам их посмотрел!»
Тот пошел, рабынь привел он. Быстро шах пришел,
Долгий с тем работорговцем разговор повел.
Оглядел рабынь. Любая как луна была,
Но из тысячи — прекрасней всех одна была.
Хороша. Земных красавиц солнце и венец,—
Лучше, чем ее бывалый описал купец.
Шах сказал торговцу: «Ладно! Я сойдусь с тобой!
Но скажи мне — у рабыни этой нрав какой?
Знай, купец, когда по нраву будет мне она,
И тебе двойная будет выдана цена…»
Отвечал купец китайский шаху: «Видишь сам —
Хороша она, разумна, речь ее — бальзам.
Но у ней — дурная, нет ли — есть черта одна:
Домогательств не выносит никаких она.
Видишь: китаянка эта дивно хороша,
Истинно она, скажу я, во плоти душа.
Но откроюсь я: доныне, кто б ни брал ее,
Вскоре — неприкосновенной — возвращал ее.
Кто б ее ни домогался, шах мой, до сих пор,
Непреклонная, давала всем она отпор.
Коль ее к любви хотели силою склонить,
На себя она грозила руки наложить.
Нрав несносный у рабыни, прямо я скажу,
Да и сам, о шах, придирчив ты, как я гляжу.
Если так ты непокладист нравом, то навряд
С ней дела пойдут, о шах мой, у тебя на лад.
Если ты ее и купишь и к себе возьмешь,
То, поверь, ко мне обратно завтра отошлешь.
Прямо говорю — ты эту лучше не бери,
Из моих рабынь другую лучше присмотри.
Если выберешь согласно нраву своему,
То с тебя и за покупку денег не возьму»,
Шах всю тысячу красавиц вновь пересмотрел,
Ни одной из них по сердцу выбрать не сумел.
Вновь он к первой возвратился. В сердце шаха к ней
С каждым взглядом страсть живая делалась сильней.
Полюбил ее, решил он в дом рабыню взять,
Хоть не знал еще, как в нарды будет с ней играть.
Раз увидев, не хотел он расставаться с ней.
Ласково решил он мягко обращаться с ней.
Он свою предосторожность в сердце усыпил,
В нем любовь возобладала, деву он купил.
И велел он казначею заплатить скорей
Серебром за ту, чьи ноги серебра белей.
Чтоб убить змею желанья, взял рабыню он,
Но ему разлуки с нею угрожал дракон.
Периликая, в гареме шахском поселясь,
Как цветок на новой почве в доме прижилась.
Как бутон, она раскрылась — в ярких лепестках,
Но ни в чем ее влюбленный не неволил шах.
И, в домашние заботы вся погружена,
Исполнительной хозяйкой сделалась она.
Все она в своих покоях двери заперла,
Только дверь одна — для шаха — отперта была.
Хоть вознес ее высоко шах, как кипарис,
Но она, как тень, клонилась головою вниз.
И явилась та горбунья и взялась ей льстить,
Чтоб согнуть тростник высокий и ее сгубить.
Что ж рабыня? Волю гневу тут дала она;
Разбранив в сердцах, старуху прогнала она.
«Я невольница простая, не царица я,
Быть не госпожой, служанкой доля здесь моя!»
Падишах, когда все это дело разобрал,
Понял все он и старуху из дому прогнал.
А к невольнице такая страсть горела в нем,
Что своей рабыни вскоре сам он стал рабом.
И, прекрасную тюрчанку сильно полюбя,
Он любви не домогался, сдерживал себя.
Хоть в ту пору, несомненно, и сама она
Уж была, должно быть, втайне в шаха влюблена.
С нею был в опочивальне как-то ночью шах,
Завернувшись в шелк китайский, кутаясь в мехах.
Окружил ее — как крепость, скажешь, ров с водой,
Страстью изнывал влюбленный рядом молодой.
И не менее, чем в шахе, страсть пылала в ней.
И, открыв уста, с любовью так сказал он ей:
«О трепещущая пальма в шелесте ветвей,
О живое око сердца и душа очей!
Кипарис перед тобою крив, — так ты стройна!
Как отверстие кувшина пред тобой луна!
Знаешь ты сама — тобою я одной дышу…
На вопрос мой дать правдивый я ответ прошу.
Если от тебя услышу только правду я,
То, как стан твой, распрямится и судьба моя».
Чтоб ее расположенье разбудить верней,
Розы свежие и сахар стал он сыпать ей.
И такую рассказал он притчу: «Как-то раз
О Валкие и Сулеймане слышал я рассказ.
Радостью их и печалью сын прелестный был,
Только не владел руками он и не ходил.
Молвила Валкие однажды: «О любимый мой,
Посмотри — здоровы телом оба мы с тобой.
Почему же сын наш болен? Силы рук и ног
Он лишен! За что так горько покарал нас бог?
Надо средство исцеленья для него открыть.
Ты премудр, и ты сумеешь сына исцелить.
И когда придет от бога Джабраил к тебе,
Расскажи ему о нашей бедственной судьбе.
А когда от нас на небо вновь он улетит,
Пусть в «Скрижаль запоминанья» там он поглядит:[311]
Есть ли средство исцеленья сына твоего?
Пусть он скажет: что за средство? Где достать его?
Может быть, наш сын любимый будет исцелен,
Может — жар моей печали будет утолен!»
Сулейман с ней согласился и поклялся ей
Все исполнить. Джабраила ждал он много дней.
И когда к нему спустился с неба Джабраил,
Он его об исцеленье сына попросил.
Скрылся ангел и вернулся вскоре в дом его,
От кого же? Да от бога прямо самого.
Джабраил сказал: «Два средства исцеленья есть —
Редкие, но под рукою оба средства здесь,—
Это — чтобы, сидя рядом со своей женой,
Был ты с ней во всем правдивым, а она с тобой.
Коль правдивыми друг с другом сможете вы быть,
Вы сумеете мгновенно сына исцелить».
Встал тут Сулейман поспешно и Валкие позвал,
Что от ангела он слышал, ей пересказал.
Радовалась несказанно тем словам Валкие
И что средства исцеленья сыну их нашлись.
Молвила: «Душа открыта пред тобой моя!
Что ни спросишь ты, отвечу только правду я!»
Сулейман — вселенной светоч — у нее спросил:
«Образ твой желанья будит, всем очам он мил.
Но скажи мне, ты желала только ли меня
Всей душой и сердцем, полным страстного огня?»
И ответила царица: «Верь душе моей:
В мире ты источник света! Кто тебя светлей?
Но хоть молод и прекрасен ты и мной любим,
Хоть никто с тобой в подлунном мире несравним,
Хоть красив ты, добр и нежен, повелитель наш,
Хоть велик и лучезарен, словно райский страж,
Хоть над явным всем и тайным назван ты главой
И хоть властен над вселенной дивный перстень твой,
Хоть прекрасен ты, как солнце яркое в лучах,
Хоть счастливый ты владыка и вселенной шах,
Но коль юношу-красавца вижу — то не лгу:
Побороть своих желаний все ж я не могу!»
И едва лишь прозвучало слово тайны сей,
Сын ее безрукий с ложа руки поднял к ней.
«Мать! Руками я владею! — громко крикнул он.—
Исцелен я и от чуждой помощи спасен!»
Потрясенная смотрела пери на него,
Исцелившегося видя сына своего.
И сказала: «О владыка духов и людей,
Ты всех доблестней, всех выше в мудрости своей!
Ты открой мне тайну, сына нашего любя!
Ноги исцелить — зависит ныне от тебя.
На единственный вопрос мой дай ты мне ответ:
Счета нет твоим богатствам и числа им нет.
Горы золота собрал ты, перлов, серебра,
Молви: втайне ты чужого не хотел добра?»
И пророк творца вселенной так ответил ей:
«Да, богат я, всех богаче я земных царей.
И сокровища от Рыбы все и до Луны
Под моей лежат печатью в тайниках казны.
Здесь меня богатством щедро вечный одарил,
Но и все же, кто б с поклоном в дом мой ни входил,
На руки ему смотрю я: с чем, мол, он идет?
И хороший ли подарок мне, царю, несет?»
Только Сулейман великий те слова сказал,
Сын пошевелил ногами, поднялся и встал.
Он сказал: «Отец! Взгляни-ка, вот я стал ходить!
Ты меня сумел, премудрый, словом исцелить!»
«Если сам посланник бога, — деве шах сказал,—
Сухоруких и безногих дивно исцелял,
То правдивыми, конечно, нам не стыдно быть
И стрелу в добычу прямо с тетивы спустить.
О единственная в мире, о моя луна,
Я люблю тебя, но что же так ты холодна?
Я страдаю и тоскую, мукой я горю,
На тебя в томленье сердца издали смотрю.
Ты прекрасна несравненной, дивной красотой!..