ной дышу…
На вопрос мой дать правдивый я ответ прошу.
Если от тебя услышу только правду я,
То, как стан твой, распрямится и судьба моя».
Чтоб ее расположенье разбудить верней,
Розы свежие и сахар стал он сыпать ей.
И такую рассказал он притчу: «Как-то раз
О Валкие и Сулеймане слышал я рассказ.
Радостью их и печалью сын прелестный был,
Только не владел руками он и не ходил.
Молвила Валкие однажды: «О любимый мой,
Посмотри — здоровы телом оба мы с тобой.
Почему же сын наш болен? Силы рук и ног
Он лишен! За что так горько покарал нас бог?
Надо средство исцеленья для него открыть.
Ты премудр, и ты сумеешь сына исцелить.
И когда придет от бога Джабраил к тебе,
Расскажи ему о нашей бедственной судьбе.
А когда от нас на небо вновь он улетит,
Пусть в «Скрижаль запоминанья» там он поглядит:[311]
Есть ли средство исцеленья сына твоего?
Пусть он скажет: что за средство? Где достать его?
Может быть, наш сын любимый будет исцелен,
Может — жар моей печали будет утолен!»
Сулейман с ней согласился и поклялся ей
Все исполнить. Джабраила ждал он много дней.
И когда к нему спустился с неба Джабраил,
Он его об исцеленье сына попросил.
Скрылся ангел и вернулся вскоре в дом его,
От кого же? Да от бога прямо самого.
Джабраил сказал: «Два средства исцеленья есть —
Редкие, но под рукою оба средства здесь,—
Это — чтобы, сидя рядом со своей женой,
Был ты с ней во всем правдивым, а она с тобой.
Коль правдивыми друг с другом сможете вы быть,
Вы сумеете мгновенно сына исцелить».
Встал тут Сулейман поспешно и Валкие позвал,
Что от ангела он слышал, ей пересказал.
Радовалась несказанно тем словам Валкие
И что средства исцеленья сыну их нашлись.
Молвила: «Душа открыта пред тобой моя!
Что ни спросишь ты, отвечу только правду я!»
Сулейман — вселенной светоч — у нее спросил:
«Образ твой желанья будит, всем очам он мил.
Но скажи мне, ты желала только ли меня
Всей душой и сердцем, полным страстного огня?»
И ответила царица: «Верь душе моей:
В мире ты источник света! Кто тебя светлей?
Но хоть молод и прекрасен ты и мной любим,
Хоть никто с тобой в подлунном мире несравним,
Хоть красив ты, добр и нежен, повелитель наш,
Хоть велик и лучезарен, словно райский страж,
Хоть над явным всем и тайным назван ты главой
И хоть властен над вселенной дивный перстень твой,
Хоть прекрасен ты, как солнце яркое в лучах,
Хоть счастливый ты владыка и вселенной шах,
Но коль юношу-красавца вижу — то не лгу:
Побороть своих желаний все ж я не могу!»
И едва лишь прозвучало слово тайны сей,
Сын ее безрукий с ложа руки поднял к ней.
«Мать! Руками я владею! — громко крикнул он.—
Исцелен я и от чуждой помощи спасен!»
Потрясенная смотрела пери на него,
Исцелившегося видя сына своего.
И сказала: «О владыка духов и людей,
Ты всех доблестней, всех выше в мудрости своей!
Ты открой мне тайну, сына нашего любя!
Ноги исцелить — зависит ныне от тебя.
На единственный вопрос мой дай ты мне ответ:
Счета нет твоим богатствам и числа им нет.
Горы золота собрал ты, перлов, серебра,
Молви: втайне ты чужого не хотел добра?»
И пророк творца вселенной так ответил ей:
«Да, богат я, всех богаче я земных царей.
И сокровища от Рыбы все и до Луны
Под моей лежат печатью в тайниках казны.
Здесь меня богатством щедро вечный одарил,
Но и все же, кто б с поклоном в дом мой ни входил,
На руки ему смотрю я: с чем, мол, он идет?
И хороший ли подарок мне, царю, несет?»
Только Сулейман великий те слова сказал,
Сын пошевелил ногами, поднялся и встал.
Он сказал: «Отец! Взгляни-ка, вот я стал ходить!
Ты меня сумел, премудрый, словом исцелить!»
«Если сам посланник бога, — деве шах сказал,—
Сухоруких и безногих дивно исцелял,
То правдивыми, конечно, нам не стыдно быть
И стрелу в добычу прямо с тетивы спустить.
О единственная в мире, о моя луна,
Я люблю тебя, но что же так ты холодна?
Я страдаю и тоскую, мукой я горю,
На тебя в томленье сердца издали смотрю.
Ты прекрасна несравненной, дивной красотой!..
Почему же так сурова и жестка со мной?»
И красавица владыке своему вняла,
И ответа лучше правды чистой не нашла.
«Это все, — она сказала, — не моя вина!
А у нас в роду, к несчастью, есть черта одна:
Мать, и бабка, и прабабка у меня, о шах,
Все, едва лишь выйдя замуж, умерли в родах.
Знать, на нас на всех проклятье — в браке умирать,
Потому — мужчине сердце я боюсь отдать.
Не хочу я, мой владыка, — я не утаю,—
Ради радостей мгновенных жизнь губить свою.
Жизнь дороже мне. И лучше мне безмужней жить,
Чем испить отраву страсти и себя сгубить.
Не любви, о шах, я жажду — жизни жажду я!
Вот тебе и явной стала тайна вся моя.
Крышку с тайны сняв, как хочешь, так и поступай,
У себя оставь, коль хочешь, а не то продай.
Вот, о царь, я все сказала, правду возлюбя,
Я не спрятала, не скрыла тайны от тебя.
Я надеюсь, шах вселенной, что и ты теперь
Предо мной своей загадки приоткроешь дверь:
Почему рабынь прекрасных падишах берет
В дом к себе — и их меняет чуть не сотню в год?
И недели не живет он ни с одной из них,
И души не отдает он ни одной из них?
Приголубит и приблизит к своему лучу,
А потом ее поспешно гасит, как свечу?
До небес сперва возносит, холит и дарит,
И с презрением отбросит, и не поглядит?»
Шах ответил: «Путь возвратный открывал я им,
Так как не был ни одною искренне любим.
Поначалу все бывали очень хороши;
А потом — куда девалась доброта души?..
В царском доме, как царицы, привыкали жить.
Мне они переставали преданно служить.
Ведать меру должен каждый, кто душой не слеп,
Не для всякого желудка годен чистый хлеб.
Нет, железный лишь желудок может совладать
И с несвойственною пищей, чтоб не пострадать.
Если к женщине мужчина страстью ослеплен,
Много ей недостающих свойств припишет он.
Но ведь женщина — былинка, ветер мчит ее,—
Как же сердцем положиться можно на нее?
Если золото увидит, то — в конце концов —
Голову она склоняет чашею весов.
Скажем: жемчугом незрелый полон был гранат,
А когда созрел он — зерна ладами горят.
Женщина, что виноградник, — нежно зелена,
Недозрев; когда ж созрела, то лицом черна.
Наполняет ночь сияньем яркий блеск луны,
И в достоинстве мужчины чистота жены.
Все рабыни, что бывали здесь перед тобой,
Были заняты всецело только лишь собой.
Мне из всех из них служила только ты одна,
Вижу — истинным усердьем ты ко мне полна.
Хоть любви твоей лишен я, все же я не лгу,—
Без тебя теперь спокойно жить я не могу».
Много шах своей рабыне слов таких сказал,
Но к желаемому ближе ни на пядь не стал.
От него она, как прежде, далека была.
Как и прежде, не попала в цель его стрела.
И под бременем печали этот властелин
Шел по каменистым скалам день за днем один.
Рядом был родник желанный, жаждой он горел
Нестерпимой. Проходило время, он терпел.
Та горбунья, что когда-то во дворце жила
И которую рабыня в гневе прогнала,
Услыхала, что несчастье дома терпит шах,
Что пред собственной рабыней он склонен во прах,
Что лишился, околдован, сил могучий муж,
И сказала: «Ну, старуха! Мудрость обнаружь!
Не пора ли на гордячку чары навести
И заставить эту пери в дивий пляс пойти?
Я-то в паланкине солнца живо брешь пробью!
Не гордись, луна! Разрушу крепость я твою,
Чтобы мною не гнушались, чтоб ничья стрела
Угодить в мою кривую спину не могла!»
Весь свой ум пустила бабка в ход и наконец
Умудрилась и проникла к шаху во дворец.
Чтобы пал и посрамился гордый тот кумир,
К хитрости она прибегла древней, словно мир.
Шаху молвила: «Неужто с молодым конем
Ты не сладишь, чтоб ходил он под твоим седлом?
Ты послушайся старуху: два-три дня пред ней
Ты оседлывай бывалых под седлом коней.
Иль тебе не приходилось самому, видать,
Норовистого трехлетка в табуне хватать?»
И попался шах на хитрость, и подумал: «Что ж,
Из такой колодки будет и кирпич хорош!..»
Вскоре новая явилась дева во дворце —
Огнеокая, с улыбкой милой на лице.
Хороша она, учтива и ловка была,
Нравом добрая, живая, всем она взяла.
В доме живо о