Почему же так сурова и жестка со мной?»
И красавица владыке своему вняла,
И ответа лучше правды чистой не нашла.
«Это все, — она сказала, — не моя вина!
А у нас в роду, к несчастью, есть черта одна:
Мать, и бабка, и прабабка у меня, о шах,
Все, едва лишь выйдя замуж, умерли в родах.
Знать, на нас на всех проклятье — в браке умирать,
Потому — мужчине сердце я боюсь отдать.
Не хочу я, мой владыка, — я не утаю,—
Ради радостей мгновенных жизнь губить свою.
Жизнь дороже мне. И лучше мне безмужней жить,
Чем испить отраву страсти и себя сгубить.
Не любви, о шах, я жажду — жизни жажду я!
Вот тебе и явной стала тайна вся моя.
Крышку с тайны сняв, как хочешь, так и поступай,
У себя оставь, коль хочешь, а не то продай.
Вот, о царь, я все сказала, правду возлюбя,
Я не спрятала, не скрыла тайны от тебя.
Я надеюсь, шах вселенной, что и ты теперь
Предо мной своей загадки приоткроешь дверь:
Почему рабынь прекрасных падишах берет
В дом к себе — и их меняет чуть не сотню в год?
И недели не живет он ни с одной из них,
И души не отдает он ни одной из них?
Приголубит и приблизит к своему лучу,
А потом ее поспешно гасит, как свечу?
До небес сперва возносит, холит и дарит,
И с презрением отбросит, и не поглядит?»
Шах ответил: «Путь возвратный открывал я им,
Так как не был ни одною искренне любим.
Поначалу все бывали очень хороши;
А потом — куда девалась доброта души?..
В царском доме, как царицы, привыкали жить.
Мне они переставали преданно служить.
Ведать меру должен каждый, кто душой не слеп,
Не для всякого желудка годен чистый хлеб.
Нет, железный лишь желудок может совладать
И с несвойственною пищей, чтоб не пострадать.
Если к женщине мужчина страстью ослеплен,
Много ей недостающих свойств припишет он.
Но ведь женщина — былинка, ветер мчит ее,—
Как же сердцем положиться можно на нее?
Если золото увидит, то — в конце концов —
Голову она склоняет чашею весов.
Скажем: жемчугом незрелый полон был гранат,
А когда созрел он — зерна ладами горят.
Женщина, что виноградник, — нежно зелена,
Недозрев; когда ж созрела, то лицом черна.
Наполняет ночь сияньем яркий блеск луны,
И в достоинстве мужчины чистота жены.
Все рабыни, что бывали здесь перед тобой,
Были заняты всецело только лишь собой.
Мне из всех из них служила только ты одна,
Вижу — истинным усердьем ты ко мне полна.
Хоть любви твоей лишен я, все же я не лгу,—
Без тебя теперь спокойно жить я не могу».
Много шах своей рабыне слов таких сказал,
Но к желаемому ближе ни на пядь не стал.
От него она, как прежде, далека была.
Как и прежде, не попала в цель его стрела.
И под бременем печали этот властелин
Шел по каменистым скалам день за днем один.
Рядом был родник желанный, жаждой он горел
Нестерпимой. Проходило время, он терпел.
Та горбунья, что когда-то во дворце жила
И которую рабыня в гневе прогнала,
Услыхала, что несчастье дома терпит шах,
Что пред собственной рабыней он склонен во прах,
Что лишился, околдован, сил могучий муж,
И сказала: «Ну, старуха! Мудрость обнаружь!
Не пора ли на гордячку чары навести
И заставить эту пери в дивий пляс пойти?
Я-то в паланкине солнца живо брешь пробью!
Не гордись, луна! Разрушу крепость я твою,
Чтобы мною не гнушались, чтоб ничья стрела
Угодить в мою кривую спину не могла!»
Весь свой ум пустила бабка в ход и наконец
Умудрилась и проникла к шаху во дворец.
Чтобы пал и посрамился гордый тот кумир,
К хитрости она прибегла древней, словно мир.
Шаху молвила: «Неужто с молодым конем
Ты не сладишь, чтоб ходил он под твоим седлом?
Ты послушайся старуху: два-три дня пред ней
Ты оседлывай бывалых под седлом коней.
Иль тебе не приходилось самому, видать,
Норовистого трехлетка в табуне хватать?»
И попался шах на хитрость, и подумал: «Что ж,
Из такой колодки будет и кирпич хорош!..»
Вскоре новая явилась дева во дворце —
Огнеокая, с улыбкой милой на лице.
Хороша она, учтива и ловка была,
Нравом добрая, живая, всем она взяла.
В доме живо осмелела, осмотрясь, она,
И игрой азартной с шахом занялась она.
Сам хозяин ставить нарды стал проворно ей
И проигрывать все игры стал притворно ей.
С первой девою, как прежде, дни он проводил,
Со второй — в опочивальню на ночь уходил.
Целый день бывал с одною, ночь бывал с другой.
Нежен был с одной, желанья утолял с другой.
Оттого, что со второю уходил он спать,
Стала первая пожаром ревности пылать.
И хоть шаха ревновала все сильней она
Омрачилась, как за тучей ясная луна,
Но она ему, как прежде, преданной была,
И ни на волос от службы шаху не ушла.
Думала: «Судьба, как видно, чудеса творит!
Не из печки ли старушки мне потоп грозит?»[312]
И терпела и таила жар она в крови,
Но — ты знаешь — от терпенья пользы нет в любви.
Улучивши время, к шаху раз она пришла
И такую речь смущенно с шахом повела:
«О хосров благословенный![313] — начала она.—
Ведь тобой живут законы, вера и страна!
Ты со мной однажды начал правду говорить,
Так со мной и дальше должен ты правдивым быть.
Если радостны и ясны дни весны с утра,
Так зачем же так ненастны, мглисты вечера?.
Я хочу, мой шах, чтоб вечно дни твои цвели,
Чтоб тебе любовь и счастье вечера несли.
Поутру ты мне напиток сладкий дал… Так что ж
Ты мне этот едкий уксус вечером даешь?
Не вкусив, ты мной пресыщен и меня отверг.
В жертву льву меня ты отдал, в пасть дракона вверг.
Был так нежен ты, но что же стал ты так жесток?
Иль не видишь, что от муки дух мой изнемог?
Ты змею завел, — ты хочешь гибели моей?
Коль убить меня задумал, так мечом убей!
В дом к себе меня привел ты, сильно полюбя?..
Кто такой игре жестокой научил тебя?
Так открой же мне всю правду! Я изнемогла! —
Коль не хочешь, чтобы здесь я тут же умерла!
Заклинаю, шах мой, жизнью и душой твоей —
Если правду скажешь — снимешь ты замок с дверей,—
Я и свой замок открою, небом я клянусь,
Что во всем тебе, о шах мой, нынче ж покорюсь!»
Шах, ее в своих оковах крепких увидав,
Эти речи, эти клятвы девы услыхав,
Ничего от милой сердцу укрывать не стал,
Все, что нужно и не нужно, он ей рассказал:
«Страсть к тебе — давно, как пламя, обняла меня,
Довела до исступленья и сожгла меня.
Я терпел, но все сильнее сердцем тосковал,
Я от муки нестерпимой полумертвым стал.
И горбатая старуха мне помочь пришла
И, как зелье колдовское, мне совет дала.
И велела мне похлебку бабка та сварить,
Той похлебкою сумел я душу исцелить.
Но была тебе, как видно, ревность тяжела.
Ты ее душой и сердцем, видно, не снесла.
А ведь воду нагревают только над огнем,
И железо размягчают только над огнем.
С горечью на это средство все ж решился я.
И прости — твоею болью исцелился я.
Охватил от малой искры жизнь мою пожар,
А старуха, как колдунья, раздувала жар.
Но теперь, когда со мною ты чиста, как свет,
Больше в старой той колдунье надобности нет.
Надо мной сегодня солнце подошло к Тельцу,[314]
И, как видно, зимний холод не грозит дворцу».
Так он много слов прекрасных деве говорил
И вниманием тюрчанки очарован был.
Звезды счастья над главою шахскою сошлись,
Он с любовью тонкостанный обнял кипарис.
Соловей на цвет, росою окропленный, сел,
И расцвел бутон, певец же сладко опьянел.
Попугай взлетел из клетки, как крылатый дух,
И поднос сластей увидел без докучных мух.
Рыба вольная из сети в водоем ушла,
Сладость фиников созревших в молоко легла.
Сладостна была тюрчанка, прелести полна,
Отвечала страстью шаху своему она.
Шах завесу с изваянья золотого снял,
Под замком рудник, сокровищ полный, отыскал.
Драгоценностей нашел он много золотых,
Золотом своим богато он украсил их.
Золото нам наслажденья чистые дарит.
И халва с шафраном, словно золото, горит.
Не гляди на то, что желтый он такой — шафран!
Видишь смех, что вызывает золотой шафран?[315]
Золото зари рассветной по душе творцу.
Поклонялись золотому некогда тельцу.
И в румийских и багдадских банях — только та
Глина ценится, что, словно золото, желта».[316]
Так кумир прекрасный Чина сказку завершил,
Шах Бах