смелела, осмотрясь, она,
И игрой азартной с шахом занялась она.
Сам хозяин ставить нарды стал проворно ей
И проигрывать все игры стал притворно ей.
С первой девою, как прежде, дни он проводил,
Со второй — в опочивальню на ночь уходил.
Целый день бывал с одною, ночь бывал с другой.
Нежен был с одной, желанья утолял с другой.
Оттого, что со второю уходил он спать,
Стала первая пожаром ревности пылать.
И хоть шаха ревновала все сильней она
Омрачилась, как за тучей ясная луна,
Но она ему, как прежде, преданной была,
И ни на волос от службы шаху не ушла.
Думала: «Судьба, как видно, чудеса творит!
Не из печки ли старушки мне потоп грозит?»[312]
И терпела и таила жар она в крови,
Но — ты знаешь — от терпенья пользы нет в любви.
Улучивши время, к шаху раз она пришла
И такую речь смущенно с шахом повела:
«О хосров благословенный![313] — начала она.—
Ведь тобой живут законы, вера и страна!
Ты со мной однажды начал правду говорить,
Так со мной и дальше должен ты правдивым быть.
Если радостны и ясны дни весны с утра,
Так зачем же так ненастны, мглисты вечера?.
Я хочу, мой шах, чтоб вечно дни твои цвели,
Чтоб тебе любовь и счастье вечера несли.
Поутру ты мне напиток сладкий дал… Так что ж
Ты мне этот едкий уксус вечером даешь?
Не вкусив, ты мной пресыщен и меня отверг.
В жертву льву меня ты отдал, в пасть дракона вверг.
Был так нежен ты, но что же стал ты так жесток?
Иль не видишь, что от муки дух мой изнемог?
Ты змею завел, — ты хочешь гибели моей?
Коль убить меня задумал, так мечом убей!
В дом к себе меня привел ты, сильно полюбя?..
Кто такой игре жестокой научил тебя?
Так открой же мне всю правду! Я изнемогла! —
Коль не хочешь, чтобы здесь я тут же умерла!
Заклинаю, шах мой, жизнью и душой твоей —
Если правду скажешь — снимешь ты замок с дверей,—
Я и свой замок открою, небом я клянусь,
Что во всем тебе, о шах мой, нынче ж покорюсь!»
Шах, ее в своих оковах крепких увидав,
Эти речи, эти клятвы девы услыхав,
Ничего от милой сердцу укрывать не стал,
Все, что нужно и не нужно, он ей рассказал:
«Страсть к тебе — давно, как пламя, обняла меня,
Довела до исступленья и сожгла меня.
Я терпел, но все сильнее сердцем тосковал,
Я от муки нестерпимой полумертвым стал.
И горбатая старуха мне помочь пришла
И, как зелье колдовское, мне совет дала.
И велела мне похлебку бабка та сварить,
Той похлебкою сумел я душу исцелить.
Но была тебе, как видно, ревность тяжела.
Ты ее душой и сердцем, видно, не снесла.
А ведь воду нагревают только над огнем,
И железо размягчают только над огнем.
С горечью на это средство все ж решился я.
И прости — твоею болью исцелился я.
Охватил от малой искры жизнь мою пожар,
А старуха, как колдунья, раздувала жар.
Но теперь, когда со мною ты чиста, как свет,
Больше в старой той колдунье надобности нет.
Надо мной сегодня солнце подошло к Тельцу,[314]
И, как видно, зимний холод не грозит дворцу».
Так он много слов прекрасных деве говорил
И вниманием тюрчанки очарован был.
Звезды счастья над главою шахскою сошлись,
Он с любовью тонкостанный обнял кипарис.
Соловей на цвет, росою окропленный, сел,
И расцвел бутон, певец же сладко опьянел.
Попугай взлетел из клетки, как крылатый дух,
И поднос сластей увидел без докучных мух.
Рыба вольная из сети в водоем ушла,
Сладость фиников созревших в молоко легла.
Сладостна была тюрчанка, прелести полна,
Отвечала страстью шаху своему она.
Шах завесу с изваянья золотого снял,
Под замком рудник, сокровищ полный, отыскал.
Драгоценностей нашел он много золотых,
Золотом своим богато он украсил их.
Золото нам наслажденья чистые дарит.
И халва с шафраном, словно золото, горит.
Не гляди на то, что желтый он такой — шафран!
Видишь смех, что вызывает золотой шафран?[315]
Золото зари рассветной по душе творцу.
Поклонялись золотому некогда тельцу.
И в румийских и багдадских банях — только та
Глина ценится, что, словно золото, желта».[316]
Так кумир прекрасный Чина сказку завершил,
Шах Бахрам ее с любовью обнял и почил.