Повесть третья. Понедельник
Хорезмская царевна
Только свет свой понедельник над землей простер,
Шах Бахрам разбил зеленый поутру шатер.
И зеленую зажег он для себя звезду,
Как зеленый дух в зеленом ангельском саду.
Утром во дворец зеленый шах Бахрам вступил,
Наслажденью и веселью день свой посвятил.
А когда погас над миром дня того закат
И на небе изумрудном вспыхнул звездный сад,
Стал хорезмскую царевну шах Бахрам просить
Сладкого повествованья тюк пред ним раскрыть.
И в шелку зеленом пери просьбе той вняла
И пред Сулейманом двери тайны отперла.
Начала она: «Ты душу в жизнь вдохнул мою,
Пусть все души мира будут жертвой за твою.
Твой престол — опора счастья милостью творца,
Слава прошлого — преддверье твоего дворца.
Высоко венец Бахрама в мире вознесен.
Солнце счастья озарило твой высокий трон.
Света, мира и величья дух — в твоей судьбе,
Солнце вечное опору обрело в тебе!..»
Кипарис Хорезма славу шаху завершил
И средь яхонтов источник сахарный открыл.
Начала царевна: «В Руме жил когда-то муж,
Был хорош собой, и весел, и умен к тому ж.
Всем, что может человека в мире украшать,
Обладал он, — и душою телу был под стать.
Перлом был он, украшеньем всей его страны;
И желал он чистой, доброй для себя жены.
У людей других примером почитался он
И «Душою чистым Бишром» — назывался он.
Беззаботно Бишр, — а был он издавна таков,—
Шел однажды меж тенистых городских садов.
Но нежданной встречей разум Бишра был смущен.
Был внезапно он любовью в сердце поражен.
Пред собою он увидел женщину одну,
Как завернутую в облак полную луну.
Кто была она, откуда? Бишр не знал ее…
Ветер кисею откинул покрывал ее,
Из-за облака взглянула светлая луна,
Взглядом Бишра поразила, как стрелой, она.
Подкосились ноги Бишра; был он потрясен,
Будто выстрелом на месте был он пригвожден.
Лик увидел, пред которым ни один аскет
Не задумался б нарушить данный им обет.
Стан стройнее кипариса, а в глазах — любовь,
На щеках румянец свежий, как фазанья кровь.
Словом, кто б ее увидел, был бы уязвлен
И утратил бы навеки свой покой и сон.
И, как будто на колючку наступил ногой,
Бишр невольно вскрикнул громко, словно сам не свой.
Подхватила покрывало быстро та луна,
И, напуганная Бишром, скрылась вмиг она.
Так, когда кровопролитье втайне совершит,
Полн смятения — убийца от людей бежит.
Бишр, как ото сна очнулся, вдаль вперил свой взор:
Улица пуста; ограблен дом, а вор ушел.
Он сказал: «Ее теперь я вовсе упустил!
Где искать? А для терпенья мне не хватит сил…
Но терпеть мне и терзаться молча надлежит.
По следам за нею гнаться — нестерпимый стыд.
Муж я — не умру от горя. Должен все снести.
Страсть к жене меня не может совратить с пути.
Мощь духовная в уменье — страсти побеждать…
Это главное условье можно ль забывать?
На осла шатер навьючив, не пора ли с ним
Двинуться к святому дому мне — в Иерусалим?[317]
Та десница, что небесный утвердила свод,
Я надеюсь, облегченье мукам принесет!»
Воротясь домой, он сборы быстро завершил
И к святым местам, гонимый горем, поспешил.
Он бежал в безумном страхе пред самим собой.
Свой смятенный дух он воле поручил святой.
В древнем храме умолял он, плача, божество
Защищать от дивов страсти скорбный дух его.
Так он долго там молился богу и святым,—
И домой решил вернуться, к берегам родным.
Спутник на пути обратном увязался с ним,
Внешне добрый, а в душе он низким был и злым.
Страшный спорщик и придира тот попутчик был,
В каждом благе он изъяны мигом находил.
Начинал ли Бишр о добром мысли излагать,
Принимался этот спутник доброе ругать.
«Нет, не так!» и «Нет, не эдак!», «Не болтай-ка зря!» —
Обрывал его попутчик, злобою горя.
Хоть в пути добросердечный Бишр молчать решил,
Спутника он и молчаньем в ярость приводил.
Он спросил: «Как ты зовешься? Я желаю знать,
Как по имени тебя мне, о попутчик, звать?»
Тот ответил: «Божий раб я. Имя же мое
Бишр. Теперь ты, друг, мне имя назови твое».
«А, ты — Бишр презренный? Слава у тебя плоха!
Ну — а я, я вождь духовный смертных — Малиха!
Все творение — небесный мир и мир земной —
Это все объял могучий, дерзкий разум Мой.
Я в познанье всеобъемлющ, как никто — велик!
И добро, и зло, и тайны мира я постиг.
Выше дюжины мудрейших — мудрости я друг.
Знай, невежда! Я двенадцать изучил наук!
Для меня нигде сокрытой тайны в мире нет.
Я — о чем меня ни спросишь — дам на все ответ.
Если капища науки все ты обойдешь,
Равного среди ученых мне ты не найдешь!»
Так дорогою надменно похвалялся он,
Хвастовством его бесстыдным Бишр был поражен.
Тут от гор вдали большая туча отошла,—
Этой тучи дымно-черен цвет был, как смола.
Малиха спросил: «Вон — туча! Почему черна,
Как смола, она? Ведь свойство облак — белизна!»
Бишр ответил: «То — Яздана воля. Он творит
Непостижное. Явленьям свойства он дарит».
Малиха сказал: «Увертки про себя оставь!
Если можешь, отвечая, в цель стрелу направь!
Тучи черные рождает пережженный дым,—
Это признано бесспорно разумом самим».
Вдруг повеял им в ланиты ветер невзначай,
И промолвил тот зазнайка: «Ну-ка, отвечай,—
Знаешь ли, что движет ветром? Надо размышлять!
А во мраке, как скотине, стыдно пребывать!»
Бишр ответил: «Это — воля бога самого.
Не свершается без воли божьей ничего».
Тот сказал: «Пора бы в руки повод знаний взять,
А не бабушкины сказки вечно повторять!
Сущность ветра — это воздух; он течет рекой
И земные испаренья гонит пред собой».
Тут гора большая встала пред глазами их.
«Почему, — спросил он, — эта выше всех других?»
Бишр ответил: «Так Язданом решено самим,
Что одним горам быть ниже, выше быть другим».
Тот ответил: «Доказательств не приводишь ты,—
Все от божьего калама производишь ты!
Знай: рождаясь от потоков бурных дождевых,
Сели размывают горы, разрушают их.
Та вершина, что всех выше над лицом земли
Поднялась, стоит от силей дождевых вдали».
Бишр не выдержал и в гневе спутнику вскричал:
«Не противься воле неба! Лучше б ты молчал!
Ведь пути к завесе древней здесь не знаем мы,
Что ж о тайнах за завесой рассуждаем мы?
Я боюсь, когда завеса эта упадет,
Дерзких и высокоумных гибель злая ждет.
В листьях шепчущих на вечном древе бытия
Тайны веют! Да не тронет их рука твоя!»
И хоть Бишр заклятьем этим дал отпор греху,
Див зазнайства не покинул все же Малиху.
Долго шли они. В пустыне путь им предстоял.
Малиха не унимался, спорил и болтал.
А в пустыне раскаленной, средь песков нагих,
От бессонницы и зноя мозг испекся их.
Еле шли они, стеная, охая в пути,
И казалось, что жару им не перенести.
Наконец они к большому дереву пришли
И в тени ветвей могучих отдыхать легли.
К небу подымалась древа шумная глава,
У подножья зеленела мягкая трава.
У корней кувшин огромный в землю был зарыт,
Кем-то доверху водою чистою налит.
Малиха в кувшине этом воду увидал,
Повернулся живо к Бишру и ему сказал:
«Погляди-ка, друг любезный! Молви наконец,—
Что, кувшин с водою тоже здесь зарыл творец?
Здесь кувшин с водою в землю до краев зарыт,
Но скажи мне — почему он крышкой не покрыт?
И скажи — откуда взяться чистой здесь воде?
Видишь сам, вокруг пустыня, нет воды нигде».
Бишр ответил: «Некто — добрый — здесь кувшин зарыл,
Чтоб идущий по пустыне жажду утолил.
А чтоб как-нибудь случайно не был он разбит,
Потому кувшин и в землю до краев зарыт».
Малиха, смеясь, ответил: «Ох ты, голова!
Недомыслие пустое все твои слова.
Никому, поверь, до нашей дела нет беды!
Здесь за тысячу фарсангов не найдешь воды,
Знай, охотники зарыли в землю здесь кувшин.
Это же — капкан для дичи средь нагих равнин!»
Бишр ответил: «О проникший в тайну бытия,
Люди все различны; розно мыслим ты и я.
Знать, подозревают люди в помыслах других
Доброе или дурное — го, что в них самих».
Сели, скатерть расстелили в лиственной тени,
Ели, воду из кувшина черпали они.
И