м обоим показалась та вода вкусна,
Как хрусталь чиста, прозрачна, дивно холодна.
Малиха тут крикнул Бишру: «Ну-ка, отойди
От воды и там в сторонке малость посиди.
В воду чистую я тело погрузить хочу,
Освежиться, пыль пустыни с тела смыть хочу.
Обжигающим, соленым потом я покрыт,
Покрывающая тело грязь меня томит.
Я очищусь и отмоюсь. А потом с тобой
Двинусь дальше, освеженный, с легкою душой.
Но кувшин перед уходом должен я разбить,
Чтоб животных от ловушки этой защитить.
Бишр сказал: «О благонравный, не злоумышляй!
Ты дурного понапрасну здесь не совершай!
Нам кувшин был дан судьбою — жажду утолить,
Как же можно эту божью воду загрязнить?
Кто живительную воду из колодца пьет,
Если он не злой безбожник, в воду не плюет.
Сам подумай, ведь другие путники придут,
Здесь же вместо чистой влаги грязь они найдут».
Но, злокозненный, упорен муж в нечестье был,
Подлую свою натуру вновь он проявил.
Снял с себя тюрбан и сумку, в плащ их завернул,
И, согнувшись, как в источник, он в кувшин нырнул.
Не кувшин в земле, колодец то глубокий был,
И до дна того колодца путь далекий был.
В «мудрости» своей спасенья мудрый не нашел,
Он на дне того колодца смерть свою обрел.
Наглотался он, нырнувши храбро в глубину,
Изнемог и опустился наконец ко дну.
Бишр приблизился, тревогой тайною смутясь,
Стал товарища искать он — к влаге наклонясь.
И увидел, что бедняга утонул давно,
Как кувшин, сложив покорно голову на дно.
Бишр утопленника вынул. В скорби, хоть без слез,
Из воды в колодец праха тело перенес;
И, засыпав и камнями тело заложив,
Над могилою бедняги сел он, молчалив.
«Где же был твой ум и разум, — скорбно думал он,—
Ты хвалился, что в раскрытье тайн ты изощрен.
Хвастал, что небес высоких тайну ты прочтешь,
Что арканом ты вселенной тайну захлестнешь.
Говорил, что ты не знаешь, что такое страх…
Где же мужество? Величье? Ты теперь лишь прах.
Ты считал: взамен капкана тут поставлен жбан,
Что же? — сам, как дичь стеная, ты попал в капкан.
За глоток воды я небу благодарен был…
Не за это ли всевышний жизнь мне сохранил?..»
Так сказал добросердечный Бишр. И встал с земли,
И погибшего пожитки подобрал с земли.
И египетского шелка плащ его цветной,
И тюрбан его, и пояс поднял дорогой.
А когда с его одежды он печать совлек,
То увесистый оттуда выпал кошелек.
Жаром в кошельке блеснуло, увидавши свет,
Больше тысячи магрибских золотых монет.
Бишр сказал: «Его пожитки мне нельзя бросать,
Это все связать я должен и с собою взять.
Сохранить, не растерявши ничего в пути,
И на родине бедняги родичей найти».
Так пустыней, невредимый, шел он много дней
И в знакомый прибыл город на краю степей.
Ночь он в караван-сарае отдохнуть решил.
Выспался, потом едою силы укрепил.
На люди потом с тюрбаном вышел он с утра,—
Мол, не знают ли владельца этого добра?
Некий честный муж одежду Малихи признал:
«Как же, знаю! Здесь живет он!» — Бишру он сказал.
Как пойдешь ты по такой-то улице в конец,
Там увидишь ты богатый царственный дворец.
Это дом его. О странник, ты иди смелей —
И стучись, не сомневайся, у его дверей!»
И немедля Бишр с тюрбаном, с золотом, с узлом
В путь направился. И вскоре отыскал тот дом.
Постучался в двери. Вышла некая жена,
Как задернутая белым облаком луна.
«Что за надобность, — спросила, — у тебя ко мне?»
И ответил Бишр с поклоном важной той жене:
«Я, о госпожа, с хозяйкой должен говорить,
Я тюрбан и узел этот должен ей вручить.
Если только это можно, в дом меня пусти,
Я, увы, рассказ печальный должен повести.
Малиха несчастный вместе был в пути со мной —
И погиб, убит коварно грозною судьбой».
Женщина его с собою привела в покой,
На краю ковра велела сесть перед собой.
Села женщина, покровом белым лик свой скрыв,
Молвив: «Слушаю. Да будет твой рассказ правдив».
По порядку Бишр подробно молвил обо всем,
Как с беднягой повстречался он в краю чужом,
И добавил: «Утонул он. Вечный мир ему! —
Он в земле. А ты хозяйкой будь в его дому.
Я собрал его пожитки. Думал: разыщу
Где-нибудь его жилище и родне вручу».
Тут он узел принесенный развязал, простер
Золото, одежды, пояс пестрый на ковер.
Женщина была, как видно, опытна, умна,—
Слово за словом тот свиток весь прочла она.
Молча слезы изронила из очей своих,
Слез она лила немного и отерла их.
И ответила: «О добрый сердцем, чистый муж,
Благомысленный и честный, в вере истый муж!
Как приятен, откровенен, благороден ты.
Сердцем редкостный, для доли лучшей годен ты.
Кто бы так же благородно в мире поступил
В отношенье к негодяю, что весь мир сквернил?
Благородство в том, чтоб в чести бреши не пробить,
Блеском чуждого богатства душу не прельстить.
Малиха живых покинул, превратился в прах,
А душе его укажет место сам Аллах.
Он, к несчастью, хоть недолго, мужем был моим,
Но из всех, кого я знала, самым был дурным.
Вижу — бог меня избавил, я вольна теперь,
Я от злобы и насилья спасена теперь.
Но тому, что было, видно — надлежало быть…
И не следует о мертвых плохо говорить.
Он ушел, его далеко увела судьба.
Брак мой с ним сама отныне прервала судьба.
Ты же мужествен и верен — это вижу я,
И с любовью избираю я тебя в мужья».
И она с лица густую кисею сняла,
Будто бы печать сухую с лала сорвала.
Он узнал ее мгновенно, был он потрясен,
То была она, что прежде как-то встретил он.
Вскрикнул он и без сознанья рухнул на ковер,
Он у ног ее, как мертвый, голову простер.
Поняла она, что страстно Бишр любил ее,
И возрос десятикратно страстный пыл ее.
Нежно Бишра обласкала женщина… А там
Вышел из дому он в город по своим делам.
Он по вере и закону с нею в брак вступил,
За сокровище Яздана возблагодарил.
С пери той вкушал он счастье у нее в дому,—
И завидовали втайне многие ему.
Царственную он от злого наважденья спас,
Ясную луну младую от затменья спас.
Разницы меж ной и пери он не находил
И зеленые ей платья, как у гурий, сшил.
Зелень одеяний лучше желтой полосы.
Стройный кипарис в зеленом — образец красы.
Скорбь сердечную зеленый утешает цвет.
Светлых ангелов зеленый украшает цвет.
И душа другим зеленый предпочла наряд.
Рощам и лугам зеленым радуется взгляд.
Любит цвет листвы зеленой свежая весна,—
Потому — всегда и всюду — свежесть зелена».
А когда луна Хорезма кончила рассказ,
Обнял шах отраду сердца, утешенье глаз.