Повесть четвертая. Вторник
Славянская царевна
В некий Дея месяца день, что был короче
Ночи Тира месяца, самой краткой ночи,—
Хоть все дни недели он красотой затмил,
Это пуп недели был — красный вторник был,
День Бахрама — рдел он, блеском равен был огню,[318]
Ну, а шах Бахрам был тезка и звезде и дню…
В этот день все красное шах Бахрам надел,
К башне с красным куполом утром полетел,
Там розовощекая славянская княжна[319] —
Цветом сходна с пламенем, как вода — нежна —
Перед ним предстала, красоты полна,
Словно заблистала полная луна.
Только ночь высоко знамя подняла
И на своде солнца шелк разорвала,
Шах у девы-яблони, сладостной, как мед,
Попросил рассказа, что отраду льет
Слушателю в сердце. И вняла она
Просьбе, и рассказывать начала она:
«Ясный небосвод — порог перед дворцом твоим,
Солнце — только лунный рог над шатром твоим.
Кто стоять дерзнет перед лучом твоим?
Пусть ослепнет тот под лучом твоим!»
И, свершив молитвы, яхонты раскрыла
И слова, как лалы, к лалам приобщила.
Начала: «В земле славянской был когда-то град,
Разукрашен, как невеста, сказочно богат.
Падишах, дворцы и башни воздвигавший в нем,
Был единой, росшей в неге, дочери отцом,
Околдовывавшей сердце, чародейноокой,
Розощекой, стройной, словно кипарис высокий.
А вздохнет — и кипарисом всколыхнется стан,
Лик прекрасный разгорится, как заря румян.
Не улыбкой сладкой только и красой она,—
Нет, — она в любой науке столь была сильна,
Столь искушена, что в мире книги ни одной
Не осталось, не прочтенной девой молодой.
Тайным знаньям обучалась; птиц и тварей крик
Разумела, понимала, как родной язык.
Но жила, лицо скрывая кольцами кудрей,
Всем отказом отвечая сватавшимся к ней.
Та, которой в мире целом равной не сыскать,
Разве станет о безвестном женихе гадать?
Но когда молва по свету вести разнесла,
Что с высот Ризвана к людям гурия сошла,
Что ее луна и солнце в небе породили,
А созвездья и планеты молоком вскормили,—
Каждый был великой страстью к ней воспламенен,
И мольбы любви помчались к ней со всех сторон,
Взять один пытался силой, золотом другой,
Ничего не выходило. Падишах седой,
Видя дочки непреклонность, выбился из сил,
Но спастись от домогательств средств не находил.
А красавица, которой был на свете мил
Только мир уединенья, чьей душе претил
Пыл влюбленных, отыскала гору в тех краях —
Крутобокую, с вершиной, скрытой в облаках.
Замок на горе воздвигла, где клубится мгла…
Скажешь ты: на круче горной выросла скала.
И она отца просила — отпустить ее.
Тот, хоть не желал разлуки, детище свое
Отпустил: как соты меда, спрятал в замке том,
Чтоб назойливые осы не влетали в дом.
Этот замок над обрывом каменным стоял,
В небо бронзовые башни грозно он вздымал.
В высоте над облаками он витал, как сон,
Опоясан пропастями, крепко защищен.
И оттоль княжна разбою тропы заперла,
Глотки алчные заткнула, хищных изгнала.
Но когда в том замке стихли все тревоги в ней,
Диво-дева отвратила душу от людей.
И поставила у входа в горное нутро
Много грозных талисманов, созданных хитро.
Из гранита и железа — замка сторожа
Высились, мечи в ладонях кованых держа.
Смельчака, который входа в замок тот искал,
Талисман — меча ударом — тут же рассекал.
А врата твердыни, к небу высившей отвес,
Для людей незримы были, как врата небес.
И была хозяйка замка — пери красотой —
Рисовальщицей китайской царской мастерской.
Челке гурии подобный — был калам ее
Полем раковин, дающим перлам бытие.
И княжна однажды краски и калам взяла,
В рост на белый шелк свой образ светлый нанесла.
На шелку, как бы из света, тело соткала,
И в стихах прекрасных надпись, как узор, сплела:
«Если в мире кто желает мною обладать
И твердынею, которой силою не взять,
Пусть, как бабочка, бесстрашно он летит на свет,
Пусть он будет храбрым. Места здесь для труса нет.
Пусть вся жизнь на трудный будет путь устремлена,
И четыре ты условья соблюди сполна:
Имя доброе, во-первых, доброту имей.
Во-вторых, умом раскинув, победить сумей
Чары грозных талисманов, ставших на пути.
В-третьих, — коль, разрушив чары, сможешь ты пройти,
То найди ворота. Мужем станет мне лишь тот,
Кто ко мне не через крышу, через дверь войдет.
И четвертое: направься в город. Буду там
Ждать тебя я и загадки трудные задам.
Только тот, кто все условья выполнит вполне,
Только тот отважный витязь мужем будет мне.
Но погибнет тот, кто, взявшись, дела не свершит.
Пусть он был велик, — унижен будет и убит».
К городским воротам лунный образ прикреплен,
Кто его хоть раз увидел — навсегда влюблен.
И молва о нем все страны мира обошла,
Вновь князей и падишахов с места подняла.
Бросив трон, презрев величье, из любой страны
Скачут, притчей необычной воспламенены.
Этих нрав сгубил горячий, молодость — других.
Всякий жизнь бросал на ветер. И не стало их.
Всюду строится из камня городов стена,—
Этот город окружила черепов стена.
Некий юноша в то время благородный жил,
Хитроумный и прекрасный, смелый, полный сил.
Для его стрелы добыча — что онагр, что лев,
Как-то, жаждою охоты в сердце возгорев,
Он поехал в поле — сходен с юною весной,
Увидал волшебный облик девы над стеной,
Но, прекрасный женский облик с головы до пят
Окружая, угрожая — головы висят.
«Как бегу? Куда укроюсь, — юноша вздохнул,—
От жемчужины, хранимой стаею акул?
Если страсть моя от сердца прочь не отойдет,
Голова на плахе жертвой страсти упадет.
И хоть облик тот прекрасный душу мне томит,
Но змея лежит у кл