«Жил один купец в Египте — именем Махан,
Золотой луне подобен, строен и румян.
Красотой, умом, богатством, как Юсуф, блистал.
Тысячу отважных тюрков стражей он держал.
Так Махана все любили, что в саду своем
Каждый рад бывал устроить в честь его прием.
Некий знатный горожанин раз к нему пришел,
В загородный сад свой гостем юношу увел.
В свежем том саду, друзьями тесно окружен,
Целый день вином, беседой утешался он.
Пир их был великолепен и прекрасен сад,
А друзья его прекрасней были во сто крат.
Вслед забаве их забава новая ждала,
Что ни час, то лучше прежней смена блюд была.
Вот и полночь мускусное знамя подняла,
Серебро смолой покрыла и луну зажгла.
Но в стемневшей чаще сада продолжался пир,
Сладким звуком флейт и песен оглашался пир.
Будто гости саду сердце отдали в залог,
Обновлял сердец веселье пенных вин поток.
Ярко озаряла небо полная луна,
Лучезарностью — полудню ночь была равна.
И Махан, разгоряченный чарами вина,
Увидал: луну качает быстрая волна.
Он побрел, шатаясь, в чащу — от вина тяжел.
Заплутался. К незнакомой роще пальм пришел.
И увидел человека он вдали сквозь тьму.
Этот человек с приветом подошел к нему.
Внешность же его знакома юноше была,—
Вел он за морем с Маханом общие дела.
Сразу друга по торговле в нем Махан узнал
И воскликнул: «Как! Откуда ты сюда попал?»
Молвил тот: «По завершенье дальнего пути —
Не терпелось мне, — тебя я захотел найти,
Рассказать, что свыше меры наши барыши.
Ты мне будешь благодарен — знаю — от души!
Я не рано с караваном к городской стене
Подошел. Ворота были заперты, и мне
Перенесть пришлось богатства позднею порой
В караван-сарай, лежащий за градской стеной,
В темном поле. И, оставив стражу при тюках,
Я к тебе пришел, проведав, что ты здесь в гостях.
Вовремя тебя нашел я: о, пойдем со мной,
Не замедлив! Мы, возможно, в темноте ночной
Грузы в город переправим, пошлин избежим!»
И Махан был рад богатству и пошел за ним.
Тайно отперли калитку. И — как вихри взвились —
Понеслись… Пока две стражи ночи не сменились,
Быстро, быстро — друг Махана впереди шагал,
А Махан, как пыль от пяток, позади бежал.
Уж последние остались за спиной дома.
И пустыня перед ними, и ночная тьма.
«Что я — сплю? — Махан подумал. — Близится рассвет,
И сейчас от нас до Нила сотни гязов нет!
Пройдена дорога нами пятичасовая,
А до сей поры не видно караван-сарая;
Лишь пустыня перед нами, и над ней — туман».
И еще Махан подумал: «Может быть, я пьян…»
Мчались так они, покамест первый не пропел
Вдалеке петух. Последний призрак улетел
По следам дремучей ночи, снов растаял дым.
И внезапно стал Махану друг его незрим.
Увидал Махан смущенный: сбился он с пути.
Сразу отказались ноги вдаль его нести.
Догорающей свечою юноша упал,
Плача, наземь и до полдня жаркого проспал.
А от солнечного зноя голова его
Раскалилась жарче муки той, что жгла его.
Сел, пустыню воспаленным взором он обвел,
Сада роз искал глазами, сада не нашел.
Будто собственное сердце в ранах видит он —
Тысячей пещер изрытый видит горный склон,
И змея в пещере каждой — больше, чем дракон,
Он бежать хотел, но страхом силы был лишен.
Ногу ставит на дорогу, а нога тяжка,
Как свинец; в пути безвестном нет проводника.
Брел он и пугался тени собственной своей.
Вот расставил свой треножник властелин ночей.
Снова тьма деяний черных образы сплела,—
Дню-белильщику до света отдохнуть дала.
У пещерного упал он черного жерла,
И в глазах его былинка каждая ползла,
Как змея. Лежал он долго, памяти лишен.
Звуки голоса живого вдруг услышал он,
И, открыв глаза, увидел двух людей вдали.
Женщина с мужчиной ношу на плечах несли.
И, лежащего увидя на своем пути,
Сразу поспешил к Махану путник подойти.
Он купца окликнул: «Кто ты и откуда есть?»
Тот сказал: «Я иноземец, погибаю здесь,
Хоть меня Маханом мудрым прежде всякий звал».
Путник вновь спросил: «А как же ты сюда попал?
Людям здесь бывать опасно. Дивы здесь живут.
Даже львы, встречаясь с ними, в ужасе ревут».
И тогда Махан воскликнул: «Кто ты — я не знаю:
Добрый человек иль демон! Богом заклинаю,
Дело человеколюбья ныне соверши,
Выведи меня отсюда! Скорбь моей души
Утиши! Вчерашней ночью в сладостных садах
На ковре в садах Ирема я сидел в гостях.
И когда свой ум затмил я чашей пировой,
Мне явился некто, молвив: «Я товарищ твой»,
Он привел меня из рая в ад. А только день
Наступил — мой друг растаял, как ночная тень.
То ли — в дружбе нерадивый — промах совершил,
То ли в злобе против нашей дружбы погрешил…
Дело доброе, прохожий, соверши — молю!
В город верную дорогу укажи — молю!»
Молвил путник: «Ты от верной гибели ушел.
Дива, страшного для смертных, человеком счел.
Этот див — «Хаиль пустынный». Он с пути сбивал
Сотни путников. В пустыне каждый погибал.
Но твои друзья мы оба. Мы спасем тебя,
Сбережем в пути и в город приведем тебя.
Так мужайся! Встань меж нами, веселей шагай
По дороге шаг за шагом! Лишь не отставай!»
И поплелся шаг за шагом им вослед Махан.
А когда петух рассвета грянул в барабан
И ударило в литавры утро на верблюде,—
Без ключа темницей темной стали эти люди
И растаяли, как тени… А Махан упал,
Изнуренный, и до полдня на песке проспал.
Встал Махан, побрел по склону, ужасом томим.
Видит: скалы, — львов и тигров логово пред ним.
Шел, теряя силы, ибо не имел еды,
Кроме воплей и страданий, кроме слез — воды.
Истомленный, не решался он прервать пути.
По пустыне без дороги продолжал брести.
И когда небесный белый купол черным стал,
В яму вполз и до полночи в яме он проспал.
И далекий конский топот в полночь услыхал.
На коне горячем всадник по степи скакал,
В поводу держал другого доброго коня,
С буйной гривой и закосом глаз, как два огня.
Подскакал, к Махану всадник взоры обратил.
«Эй, хитрец, сидящий в яме, кто ты? — он спросил.—
Что ты ждешь? Коль скажешь правду — пощажу тебя,
А солжешь — мечом вот этим поражу тебя!»
И затрепетал от страха перед ним Махан.
Быстро горсти слов рассыпал, как мешок семян.
Молвил он: «О гордый всадник, выслушай раба!»
Все поведал, что с ним злая сделала судьба,
Как в пустыне беспредельной заблудился он.
Всадник был его рассказом сильно изумлен,
Молвил: «За тебя молитву, друг, я произнес!
Знай, что ты от двух чудовищ голову унес.
Это гули-людоеды, самка и самец,
По степи тебя кружили, чтобы наконец
Съесть тебя живьем в ужасном логове своем,
Но промедлили. Спасен ты первым петухом!
Знай: Хала прозванье самки, а самца — Гила.
Поблагодари светила, что избегнул зла.
А пока ты жив, отсюда убегай со мной.
Вынесет тебя из ада конь мой заводной.
Но в пути храни молчанье. Повод подтяни,
От меня не отставая, скакуна гони».
Всадником могучей птицы злополучный стал:
Так скакал, что за собою ветер оставлял.
Путь они в ущельях грозных миновали длинный,
Наконец с горы открылась их глазам долина.
Как ладонь гладка, просторна. И со всех сторон
Раздавались песни, руда и барбата звон.
«К нам иди, прекрасный!» — справа голоса слышны.
Слева крики: «К нам! За чашу — гость чужой страны!»
Не цветы и не деревья, — нет! В долине той
Гуль на гуле громоздились черною горой,
Дивов тысячи на дивах, копошась, сидели,
Подымая вой. Другие лезли из ущелий.
Словно смерчи, головами к тучам взметены,
Как огромные пиявки, длинны и черны.
Так плясал их сонм ужасный, так рукоплескал,
Так вопил, что мозг от шума в черепе вскипал.
Что ни миг, то шум сильнее, вой и плеск страшней,
Через час вдали блеснули тысячи огней.
И толпа громадных, страшных чудищ подошла.
Губы как у негров. Платья, шапки как смола.
Каждый с хоботом, с рогами, — сразу — бык и слон.