ношу на плечах несли.
И, лежащего увидя на своем пути,
Сразу поспешил к Махану путник подойти.
Он купца окликнул: «Кто ты и откуда есть?»
Тот сказал: «Я иноземец, погибаю здесь,
Хоть меня Маханом мудрым прежде всякий звал».
Путник вновь спросил: «А как же ты сюда попал?
Людям здесь бывать опасно. Дивы здесь живут.
Даже львы, встречаясь с ними, в ужасе ревут».
И тогда Махан воскликнул: «Кто ты — я не знаю:
Добрый человек иль демон! Богом заклинаю,
Дело человеколюбья ныне соверши,
Выведи меня отсюда! Скорбь моей души
Утиши! Вчерашней ночью в сладостных садах
На ковре в садах Ирема я сидел в гостях.
И когда свой ум затмил я чашей пировой,
Мне явился некто, молвив: «Я товарищ твой»,
Он привел меня из рая в ад. А только день
Наступил — мой друг растаял, как ночная тень.
То ли — в дружбе нерадивый — промах совершил,
То ли в злобе против нашей дружбы погрешил…
Дело доброе, прохожий, соверши — молю!
В город верную дорогу укажи — молю!»
Молвил путник: «Ты от верной гибели ушел.
Дива, страшного для смертных, человеком счел.
Этот див — «Хаиль пустынный». Он с пути сбивал
Сотни путников. В пустыне каждый погибал.
Но твои друзья мы оба. Мы спасем тебя,
Сбережем в пути и в город приведем тебя.
Так мужайся! Встань меж нами, веселей шагай
По дороге шаг за шагом! Лишь не отставай!»
И поплелся шаг за шагом им вослед Махан.
А когда петух рассвета грянул в барабан
И ударило в литавры утро на верблюде,—
Без ключа темницей темной стали эти люди
И растаяли, как тени… А Махан упал,
Изнуренный, и до полдня на песке проспал.
Встал Махан, побрел по склону, ужасом томим.
Видит: скалы, — львов и тигров логово пред ним.
Шел, теряя силы, ибо не имел еды,
Кроме воплей и страданий, кроме слез — воды.
Истомленный, не решался он прервать пути.
По пустыне без дороги продолжал брести.
И когда небесный белый купол черным стал,
В яму вполз и до полночи в яме он проспал.
И далекий конский топот в полночь услыхал.
На коне горячем всадник по степи скакал,
В поводу держал другого доброго коня,
С буйной гривой и закосом глаз, как два огня.
Подскакал, к Махану всадник взоры обратил.
«Эй, хитрец, сидящий в яме, кто ты? — он спросил.—
Что ты ждешь? Коль скажешь правду — пощажу тебя,
А солжешь — мечом вот этим поражу тебя!»
И затрепетал от страха перед ним Махан.
Быстро горсти слов рассыпал, как мешок семян.
Молвил он: «О гордый всадник, выслушай раба!»
Все поведал, что с ним злая сделала судьба,
Как в пустыне беспредельной заблудился он.
Всадник был его рассказом сильно изумлен,
Молвил: «За тебя молитву, друг, я произнес!
Знай, что ты от двух чудовищ голову унес.
Это гули-людоеды, самка и самец,
По степи тебя кружили, чтобы наконец
Съесть тебя живьем в ужасном логове своем,
Но промедлили. Спасен ты первым петухом!
Знай: Хала прозванье самки, а самца — Гила.
Поблагодари светила, что избегнул зла.
А пока ты жив, отсюда убегай со мной.
Вынесет тебя из ада конь мой заводной.
Но в пути храни молчанье. Повод подтяни,
От меня не отставая, скакуна гони».
Всадником могучей птицы злополучный стал:
Так скакал, что за собою ветер оставлял.
Путь они в ущельях грозных миновали длинный,
Наконец с горы открылась их глазам долина.
Как ладонь гладка, просторна. И со всех сторон
Раздавались песни, руда и барбата звон.
«К нам иди, прекрасный!» — справа голоса слышны.
Слева крики: «К нам! За чашу — гость чужой страны!»
Не цветы и не деревья, — нет! В долине той
Гуль на гуле громоздились черною горой,
Дивов тысячи на дивах, копошась, сидели,
Подымая вой. Другие лезли из ущелий.
Словно смерчи, головами к тучам взметены,
Как огромные пиявки, длинны и черны.
Так плясал их сонм ужасный, так рукоплескал,
Так вопил, что мозг от шума в черепе вскипал.
Что ни миг, то шум сильнее, вой и плеск страшней,
Через час вдали блеснули тысячи огней.
И толпа громадных, страшных чудищ подошла.
Губы как у негров. Платья, шапки как смола.
Каждый с хоботом, с рогами, — сразу — бык и слон.
Каждым чудищем горящий факел принесен.
Каждый безобразен, словно адский страж. Клубясь,
Вылетало пламя — только див разинет пасть.
Пели все они, в трещотки черные треща,
И вокруг плясали скалы, в лад рукоплеща.
Громче взвыла, заплясала дивов черных рать.
Под Маханом злополучным начал конь плясать.
В страхе он на пляшущего скакуна взглянул.
Увидал, что конь кривые крылья развернул.
Увидал беду и горе под собою он:
Семиглавый и двукрылый был под ним дракон.
Словно осенивший землю свод семи небес,
Сделался семиголовым этот див иль бес.
Заплясал дракон крылатый, разыгрался — лют.
Топал он и извивался, словно длинный кнут.
А Махан был как валежник, что потоком вод
Бурный силь в весенней балке с крутизны несет.
Сокрушенным и бессильным злополучный стал,—
Так его дракон свирепый вниз и вверх швырял.
Вверх подбрасывал, — и снова на лету сажал
Юношу себе на шею, и трубил, и ржал.
Издевался над Маханом — на сто сот ладов.
А когда раздался голос дальних петухов
И раскрылся львиным зевом алый край небес,
Этот змей семиголовый, словно тень, исчез.
Хор чудовищ стих, умолкли руд и барабан,
И отклокотал в долине черных гулей чан.
И Махан, упав на землю, память потерял.
Словно ранен был смертельно, словно умирал.
И без чувств, не помня — где он, что творится с ним,
Он лежал в пустыне, солнцем яростным палим.
А когда от зноя полдня голова вскипела,
Воротилась жизнь в больное, страждущее тело.
Поднялся Махан, стеная, и глаза протер.
Огляделся он, увидел лишь степной простор,
Слева — даль пустынь, а справа — скал бесплодный скат.
Все кругом, как кровь, багрово-знойно, словно ад.
Как ковер пред казнью стелют кожаный у ног
И палач угрюмый сыплет на него песок,
Так же, только знак для казни подал полдня взор,
Был песок насыпан, постлан кожаный ковер.
На усталой шее чудом разорвав аркан,
Выход с площади погибших отыскал Махан.
Зелень свежую скиталец, воду увидал.
Сердцем был от горя стар он, снова юным стал.
Напился воды, умылся и, хвалу судьбе
Вознеся, для сна пещеру стал искать себе.
Тысячеступенный кладезь в глубине пещерной
Отыскал. Лишь тень спускалась в кладезь тот, наверно.
Как Юсуф, в глубокий кладезь опустился он
И, дойдя до дна, мгновенно погрузился в сон.
Ты б сказал: достигла птица своего гнезда.
В безопасности улегся там он. А когда
Выспался, во мрак пещеры вглядываться стал,
Будто образы на черном шелке увидал.
Разглядел, что раскололся той пещеры свод,
А луна с ночного неба в щель сиянье льет.
Начал расширять отверстье, и сквозь потолок
Вскоре голову наружу высунуть он смог.
Голову в дыру просунул и увидел сад,
Свежих цветников учуял сладкий аромат.
Свод разрыл еще, на волю выбрался совсем
И увидел сад цветущий — словно сад Ирем.
Сад мерцал, сиял, лучился — в лунный свет одет.
Думалось: деревьям свежим в нем и счета нет.
И к плодам он потянулся, рдеющим в листве,
Эти ел, а те рассыпал по сырой траве.
Вдруг: «Держите вора!» — слышит он громовый крик.
Гневный, яростью кипящий, выбежал старик,
На плече держа дубину. «Кто ты? — заорал.—
Как ты, див, плоды крадущий, в сад ко мне попал?
Как посмел ты? Здесь немало прожил я годов,
Но не ведал беспокойства от ночных воров!
Кто такой? Что ты такое? Как тебя зовут,—
Говори по правде. Помни: я во гневе лют».
Обмирал Махан от страха. Он сказал: «Беда
Надо мной стряслась. Невольно я попал сюда.
Заблудившегося призри! Не гони в беде,
Чтоб тебя за гостелюбье славили везде!»
Оправданиям Махана гневный внял старик.
Подобрел его суровый бородатый лик.
В сторону свою дубину старец отложил
И, усевшись перед гостем, ласково спросил:
«Расскажи, что ты изведал в странствиях твоих,
Сколько ты обид увидел от глупцов и злых?»
Увидал Махан, что старец гнев сменил на милость.
Рассказал он по порядку все, что с ним случилось;
Как, блуждая, попадал он из беды в беду:
Ночь — горел в огне, другую — замерзал во льду.
Как на верном очутился наконец следу,
Как от бед укрылся в этом слад