Каждым чудищем горящий факел принесен.
Каждый безобразен, словно адский страж. Клубясь,
Вылетало пламя — только див разинет пасть.
Пели все они, в трещотки черные треща,
И вокруг плясали скалы, в лад рукоплеща.
Громче взвыла, заплясала дивов черных рать.
Под Маханом злополучным начал конь плясать.
В страхе он на пляшущего скакуна взглянул.
Увидал, что конь кривые крылья развернул.
Увидал беду и горе под собою он:
Семиглавый и двукрылый был под ним дракон.
Словно осенивший землю свод семи небес,
Сделался семиголовым этот див иль бес.
Заплясал дракон крылатый, разыгрался — лют.
Топал он и извивался, словно длинный кнут.
А Махан был как валежник, что потоком вод
Бурный силь в весенней балке с крутизны несет.
Сокрушенным и бессильным злополучный стал,—
Так его дракон свирепый вниз и вверх швырял.
Вверх подбрасывал, — и снова на лету сажал
Юношу себе на шею, и трубил, и ржал.
Издевался над Маханом — на сто сот ладов.
А когда раздался голос дальних петухов
И раскрылся львиным зевом алый край небес,
Этот змей семиголовый, словно тень, исчез.
Хор чудовищ стих, умолкли руд и барабан,
И отклокотал в долине черных гулей чан.
И Махан, упав на землю, память потерял.
Словно ранен был смертельно, словно умирал.
И без чувств, не помня — где он, что творится с ним,
Он лежал в пустыне, солнцем яростным палим.
А когда от зноя полдня голова вскипела,
Воротилась жизнь в больное, страждущее тело.
Поднялся Махан, стеная, и глаза протер.
Огляделся он, увидел лишь степной простор,
Слева — даль пустынь, а справа — скал бесплодный скат.
Все кругом, как кровь, багрово-знойно, словно ад.
Как ковер пред казнью стелют кожаный у ног
И палач угрюмый сыплет на него песок,
Так же, только знак для казни подал полдня взор,
Был песок насыпан, постлан кожаный ковер.
На усталой шее чудом разорвав аркан,
Выход с площади погибших отыскал Махан.
Зелень свежую скиталец, воду увидал.
Сердцем был от горя стар он, снова юным стал.
Напился воды, умылся и, хвалу судьбе
Вознеся, для сна пещеру стал искать себе.
Тысячеступенный кладезь в глубине пещерной
Отыскал. Лишь тень спускалась в кладезь тот, наверно.
Как Юсуф, в глубокий кладезь опустился он
И, дойдя до дна, мгновенно погрузился в сон.
Ты б сказал: достигла птица своего гнезда.
В безопасности улегся там он. А когда
Выспался, во мрак пещеры вглядываться стал,
Будто образы на черном шелке увидал.
Разглядел, что раскололся той пещеры свод,
А луна с ночного неба в щель сиянье льет.
Начал расширять отверстье, и сквозь потолок
Вскоре голову наружу высунуть он смог.
Голову в дыру просунул и увидел сад,
Свежих цветников учуял сладкий аромат.
Свод разрыл еще, на волю выбрался совсем
И увидел сад цветущий — словно сад Ирем.
Сад мерцал, сиял, лучился — в лунный свет одет.
Думалось: деревьям свежим в нем и счета нет.
И к плодам он потянулся, рдеющим в листве,
Эти ел, а те рассыпал по сырой траве.
Вдруг: «Держите вора!» — слышит он громовый крик.
Гневный, яростью кипящий, выбежал старик,
На плече держа дубину. «Кто ты? — заорал.—
Как ты, див, плоды крадущий, в сад ко мне попал?
Как посмел ты? Здесь немало прожил я годов,
Но не ведал беспокойства от ночных воров!
Кто такой? Что ты такое? Как тебя зовут,—
Говори по правде. Помни: я во гневе лют».
Обмирал Махан от страха. Он сказал: «Беда
Надо мной стряслась. Невольно я попал сюда.
Заблудившегося призри! Не гони в беде,
Чтоб тебя за гостелюбье славили везде!»
Оправданиям Махана гневный внял старик.
Подобрел его суровый бородатый лик.
В сторону свою дубину старец отложил
И, усевшись перед гостем, ласково спросил:
«Расскажи, что ты изведал в странствиях твоих,
Сколько ты обид увидел от глупцов и злых?»
Увидал Махан, что старец гнев сменил на милость.
Рассказал он по порядку все, что с ним случилось;
Как, блуждая, попадал он из беды в беду:
Ночь — горел в огне, другую — замерзал во льду.
Как на верном очутился наконец следу,
Как от бед укрылся в этом сладостном саду.
Молвил старец изумленный: «Мы должны судьбу
Возблагодарить и небу принести мольбу,
Что от чудищ, подлых нравом, ты освобожден
И от горя этим добрым кровом огражден!
Ты с себя, злосчастный, сбросил цепи наважденья,
Заповедного достиг ты места избавленья.
А лежит за этим садом дикая страна,
Зелени, воды и жизни лишена она.
Ты, счастливец, чудом спасся от великих бед!
Джинны здесь живут и дивы; каждый — людоед.
В лжи — бессилье. Только в правде — божья благодать.
Чудеса от наважденья должно отличать.
Вижу я — простосердечен по природе ты.
Жертвой лжи бывают люди, что душой просты.
Злобный дух в ночной пустыне на тебя напал
И, твоим воображеньем овладев, играл.
Но коль позади осталась призраков страна,
Не глотай осадок, выпей чистого вина!
Этой ночью ты как будто заново рожден,
Из иного мира наземь снова приведен.
Вот богатый сад — награда за твои мученья.
Я же — сам хозяин сада, в этом нет сомненья.
Каждый кустик тут я знаю. Эти все плоды
Мною взращены с любовью. Лучшие сады
Поясов земных мне дали саженцы дерев,
Самых щедрых в пору сбора сладостных плодов.
Прокормился б целый город их осенним даром.
У меня в саду обширный есть дворец с амбаром.
Словно обмолоченные зерна на току,
Горы золота хранит он и — мешок к мешку —
Жемчуга и самоцветы пламенней огня…
Я богат, и только нету сына у меня.
Но, на счастие, с тобою повстречался я,
И к тебе, как к сыну, сердцем привязался я.
Если ты захочешь сыном стать мне — о, тогда
Полноправным властелином ты войдешь сюда!
Завтра ж на твое я имя все переведу,
Чтобы ты, вкушая негу, жил в моем саду.
А захочешь, и невесту я тебе найду;
Отведу от милых сердцу всякую беду,
И служить я буду вашим прихотям любым.
Коль согласен, дай мне руку, — договор скрепим!»
И Махан сказал: «Как можешь это говорить?
Может ли терновник сыном кипариса быть?
Но когда меня ты верно примешь в сыновья,
То — поверь — тебе примерным сыном буду я!»
Радостно поцеловал он руку старика.
Радостно ему сказал он: «Вот моя рука!»
И старик Махана руку быстро ухватил,
Дал обет ему и клятвой договор скрепил.
Молвил: «Встань». Махан поднялся. И повел его
Старец в глубину густого сада своего.
Ввел его в чертог высокий: стены в нем и пол —
Мрамор, а суфа коврами крыта, как престол.
Галерея в нем просторна; и, как свод, над ней
Переплет ветвей платанов, ив и тополей.
Водоем блестит под сводом. И звездой своей
Небосвод целует кольца медные дверей.
Широковетвящееся — над суфой стояло
Дерево сандаловое. До земли свисало
Благовонное убранство листьев, как пола
Занавеса. На развилье мощного ствола,
Там, где ветвь от ветви толстой в сторону ушла,—
В высоте тахта из досок сделана была.
На тахте — ковры, подушки, словно ложе хана,
Как листва сандала мягки и благоуханны.
И старик сказал: «На это дерево залезь;
Отдохни пока с дороги. Если пить иль есть
Пожелаешь ты, — там скатерть с белым хлебом есть,
И кувшин с водой лазурной. Оставайся здесь,
И — покуда не вернусь я — терпеливо жди,
Из опочивальни этой наземь не сходи.
Кто б ни говорил с тобою — ухо уклоняй,
Кто б ни соблазнял — соблазны молча отгоняй.
Ни на чей вопрос лукавый — слова не роняй.
А не стерпишь — сам тогда ты на себя пеняй.
Лишь когда назад приду я, — зорче ты вглядись
И уверься — я ли это. И тогда спустись.
Я пойду, тебе покои во дворце устрою.
Клятва крепкая — навеки — меж тобой и мною;
Молока и меда наши обещанья чище,
И теперь мое жилище — и твое жилище.
Берегись дурного глаза нынешнюю ночь…
Утром отойдут навеки все несчастья прочь».
Так старик его наставил, слово с гостя взял,
И исполнить наставленья гость пообещал.
Там ременная свисала лестница с ветвей.
«Подойди, — сказал хозяин, — и взберись по ней!
Будь сегодня ремненогом,[320] а потом ремни
Эти длинные с собою кверху подтяни.
Опоясайся сегодня кожаной змеей,
Чтоб никто шутить не вздумал снова над тобой.
Утром ты доволен будешь! Хоть халва у нас