стном саду.
Молвил старец изумленный: «Мы должны судьбу
Возблагодарить и небу принести мольбу,
Что от чудищ, подлых нравом, ты освобожден
И от горя этим добрым кровом огражден!
Ты с себя, злосчастный, сбросил цепи наважденья,
Заповедного достиг ты места избавленья.
А лежит за этим садом дикая страна,
Зелени, воды и жизни лишена она.
Ты, счастливец, чудом спасся от великих бед!
Джинны здесь живут и дивы; каждый — людоед.
В лжи — бессилье. Только в правде — божья благодать.
Чудеса от наважденья должно отличать.
Вижу я — простосердечен по природе ты.
Жертвой лжи бывают люди, что душой просты.
Злобный дух в ночной пустыне на тебя напал
И, твоим воображеньем овладев, играл.
Но коль позади осталась призраков страна,
Не глотай осадок, выпей чистого вина!
Этой ночью ты как будто заново рожден,
Из иного мира наземь снова приведен.
Вот богатый сад — награда за твои мученья.
Я же — сам хозяин сада, в этом нет сомненья.
Каждый кустик тут я знаю. Эти все плоды
Мною взращены с любовью. Лучшие сады
Поясов земных мне дали саженцы дерев,
Самых щедрых в пору сбора сладостных плодов.
Прокормился б целый город их осенним даром.
У меня в саду обширный есть дворец с амбаром.
Словно обмолоченные зерна на току,
Горы золота хранит он и — мешок к мешку —
Жемчуга и самоцветы пламенней огня…
Я богат, и только нету сына у меня.
Но, на счастие, с тобою повстречался я,
И к тебе, как к сыну, сердцем привязался я.
Если ты захочешь сыном стать мне — о, тогда
Полноправным властелином ты войдешь сюда!
Завтра ж на твое я имя все переведу,
Чтобы ты, вкушая негу, жил в моем саду.
А захочешь, и невесту я тебе найду;
Отведу от милых сердцу всякую беду,
И служить я буду вашим прихотям любым.
Коль согласен, дай мне руку, — договор скрепим!»
И Махан сказал: «Как можешь это говорить?
Может ли терновник сыном кипариса быть?
Но когда меня ты верно примешь в сыновья,
То — поверь — тебе примерным сыном буду я!»
Радостно поцеловал он руку старика.
Радостно ему сказал он: «Вот моя рука!»
И старик Махана руку быстро ухватил,
Дал обет ему и клятвой договор скрепил.
Молвил: «Встань». Махан поднялся. И повел его
Старец в глубину густого сада своего.
Ввел его в чертог высокий: стены в нем и пол —
Мрамор, а суфа коврами крыта, как престол.
Галерея в нем просторна; и, как свод, над ней
Переплет ветвей платанов, ив и тополей.
Водоем блестит под сводом. И звездой своей
Небосвод целует кольца медные дверей.
Широковетвящееся — над суфой стояло
Дерево сандаловое. До земли свисало
Благовонное убранство листьев, как пола
Занавеса. На развилье мощного ствола,
Там, где ветвь от ветви толстой в сторону ушла,—
В высоте тахта из досок сделана была.
На тахте — ковры, подушки, словно ложе хана,
Как листва сандала мягки и благоуханны.
И старик сказал: «На это дерево залезь;
Отдохни пока с дороги. Если пить иль есть
Пожелаешь ты, — там скатерть с белым хлебом есть,
И кувшин с водой лазурной. Оставайся здесь,
И — покуда не вернусь я — терпеливо жди,
Из опочивальни этой наземь не сходи.
Кто б ни говорил с тобою — ухо уклоняй,
Кто б ни соблазнял — соблазны молча отгоняй.
Ни на чей вопрос лукавый — слова не роняй.
А не стерпишь — сам тогда ты на себя пеняй.
Лишь когда назад приду я, — зорче ты вглядись
И уверься — я ли это. И тогда спустись.
Я пойду, тебе покои во дворце устрою.
Клятва крепкая — навеки — меж тобой и мною;
Молока и меда наши обещанья чище,
И теперь мое жилище — и твое жилище.
Берегись дурного глаза нынешнюю ночь…
Утром отойдут навеки все несчастья прочь».
Так старик его наставил, слово с гостя взял,
И исполнить наставленья гость пообещал.
Там ременная свисала лестница с ветвей.
«Подойди, — сказал хозяин, — и взберись по ней!
Будь сегодня ремненогом,[320] а потом ремни
Эти длинные с собою кверху подтяни.
Опоясайся сегодня кожаной змеей,
Чтоб никто шутить не вздумал снова над тобой.
Утром ты доволен будешь! Хоть халва у нас
С вечера была готова, — есть нельзя сейчас».
Разговор старик закончил и пошел домой,
Чтобы гостю приготовить во дворце покой.
Гость на дерево взобрался, лестницу убрал.
Там сандал листвою свежей так благоухал,
Что, когда Махан из легких воздух выдыхал,
Он, как ветер, ароматы миру посылал.
Сверток хлебцев золотистых и лепешек белых
Развернул, почуяв голод, путник и поел их.
Из прохладного кувшина, что студил ночной
Ветер, жажду утолил он чистою водой.
И на той тахте румийской, под густой листвой,
На ковре китайском, мягком он нашел покой.
На руку облокотился; озираться стал.
И вдали семнадцать ярких свеч он увидал.
Шли красавицы по саду, светочи несли.
Преклонился бы пред ними каждый до земли.
Светочи в руках у каждой, платья их богаты.
Полотно скрывает розу, кисея — гранаты.
Шли — стройны, светлы, как свечи, озирая мир.
На суфе они уселись за веселый пир.
Столько блюд, напитков столько — знает только
Ледяной шербет с шафраном и гранатный сок.
Там барашек был, поенный только молоком,
И откормленная птица, и форель, и сом;
Хлебы — камфоры белее и светлей луны,
Как спина и груди гурий, мягки и нежны.
О пирожных не умолкла до сих пор молва.
Сахарная напоследок подана халва.
И когда на стол такие блюда принесли,—
Словно мир, где все явленья чудо, принесли,—
Госпожа невест сказала девушке одной:
«Чувствую я: скоро четом станет нечет мой.
На меня алоэ дышит, от сандала вея.
К дереву сандаловому подойди скорее.
Так иди и к нам пришельца ласково зови.
Молви: «Ждет тебя подруга, полная любви;
Стол накрыт, поставлен кубок чистого вина;
Но без гостя не коснется вин и яств она.
Поспеши, вкуси блаженство от союза с ней.
Не держи ее в оковах, приходи скорей!»
К дереву сандаловому дева подошла.
Узок рот ее, а просьба широка была.
Отворив уста, запела, словно соловей.
Как цветок с куста, Махана сорвала с ветвей.
Речь посредницы услышав, он пошел за ней.
Сам посредника искал он для любви своей.
Но как только пред соблазном душу он открыл,
Тут же предостереженья старца позабыл.
И любовь метлой с дороги стыд и долг смела.
И Махан к луне спустился, что его ждала.
Груди мягче молодого творога у ней,
Слаще сахара и меда, молока нежней.
Яблоки ланит — услада для живых сердец,
Где под кожей — сок багряных роз и леденец.
Вся она как ртуть живая или как ручей,
А глаза светлей и ярче пламенных свечей.
Средь подруг своих сияет, как свеча, она,
Взглядом насмерть поражает без меча она,
Полною луной блистает, горяча, она,
Двери сердца отмыкает без ключа она.
Во сто тысяч раз в Махане страсть к ней возросла.
Розу уст ее сосал он, как сосет пчела.
И когда рука Махана стан ей обвила,
Диво-дева застыдилась, взоры отвела.
Но как розу прижимает к сердцу соловей,
Он прижал Китая чудо ко груди своей.
А когда взглянул на этот сладостный поток,—
Он от ужаса дыханье перевесть не мог.
Перед ним — от пят до пасти скаляся — сидит
Порожденный божьим гневом адский дух ифрит.
По рогам — свирепый буйвол, по клыкам — кабан.
Не дракон — страшней дракона, это — Ахриман!
От надира до зенита пасть его разъята;
А спина — спаси нас боже! — как гора горбата.
Словно лук, хребет зубчатый выгнут; рачья морда.
На сто верст кругом зловонье от него простерто.
Нос — как печь, где обжигают кирпичи огнем.
Пасть — как чан, где известь гасят, чтобы красить дом.
Губищи ифрит разинул, словно крокодил;
Гостя ухватил, колючей грудью придавил,
Целовал в лицо смердящей пастью, и душил
Смертным дыхом, и, целуя, гостю говорил:
«А-а! Ты в лапы мне попался! Грудь твою сейчас
Разорву! Гулял сегодня ты в последний раз.
Ты меня хватал руками, зубы в ход пускал,
Ты мне нежный подбородок, губы целовал!
Видишь: когти — словно копья, зубы — как ножи!
Где еще такие зубы ты видал — скажи?
Ах, как горячо сначала страсть твоя пылала,
А теперь куда девалась? Почему пропала?
Эти губы — те же губы, полные огня,
Личико мое — все то же, так целуй меня!
Не пируй в