«Двое юношей, покинув как-то город свой,
По делам торговым в город двинулись иной.
Первый звался — Хейр, что значит — Правда. А другой? —
Шерр, что значит — Кривда. Каждый в жизни шел стезей,
С именем своим согласной. Путь их был далек.
Хейр в пути свои припасы ел, а Шерр берег.
Так, идя, они вступили через два-три дня
В знойную пустыню, словно в полную огня
Печь огромную, где бронза плавилась, как воск,
В голове вскипал от зноя пышущего мозг.
Ветерок степной ланиты обжигал огнем,
Не было воды в пустыне, — ведал Шерр о том,
И в дорогу мех немалый он воды припас
И берег его, как жемчуг, не спуская глаз.
Хейр пустыней шел беспечно и не ждал беды,
И не знал он, что в пустыне вовсе нет воды.
Он в ловушку, как в колодец высохший, попал.
День седьмой уже дороги трудной наступал.
Кончилась вода у Хейра. А у Шерра был
Мех воды, что он от взглядов друга утаил.
Видел Хейр, что Шерр коварный, полный водоем
У себя воды скрывая, пьет ее тайком,
Как благоухающее светлое вино.
Он, хотя сгорал, палимый жаждою давно,—
Губы до крови зубами начинал кусать,
Чтоб язык от недостойной просьбы удержать.
Так терзался Хейр, когда он на воду глядел,
И, как трут, от лютой жажды иссыхал и тлел.
Два прекрасных чистых лала он имел с собой,
Их вода ласкала зренье блеском и игрой,—
Так сияла ярко влага — в лал заключена.
Но была усладой взгляда, а не уст она.
Вынул Хейр свои рубины, Шерру предложил,—
На песок, впитавший воды, камни положил.
«Друг! Спаси меня, — сказал он, — от лихой беды!
Я от жажды умираю… Дай глоток воды!
Естество мое водою чистой освежи,
А взамен — мои рубины в пояс положи!»
А жестокий Шерр, — да грянет божий гром над ним,—
Развернул пред Хейром свиток с именем своим.[328]
Он сказал: «Из камня воду выжать не трудись,
И, как я, от обольщений ты освободись.
Без свидетелей рубины ты мне хочешь дать,
Чтобы в городе на людях взять себе опять?
Я не глуп! Я на приманку эту не пойду.
Я, как див, кого угодно сам в обман введу.
Сотни хитростей, хитрее, тоньше, чем твоя,
Над хитрейшими когда-то сам проделал я.
Мне такие самоцветы не накладно взять,
Коих ты не сможешь позже у меня отнять!»
«Молви, что за самоцветы? — Хейр его спросил.—
Чтоб я за воду скорее их тебе вручил!»
«Это пара самоцветов зренья твоего! —
Шерр сказал. — И нет ценнее в мире ничего.
Дай глаза мне и водою жар свой охлади.
Если ж нет, — от сладкой влаги взгляды отведи
И не жди! Не дам ни капли!» Хейр сказал: «Земляк!
Неужель меня на муки и на вечный мрак
За глоток воды осудишь? Сладостна вода
Жаждущим! Зачем же очи вырывать тогда?
Ты счастливее не станешь, я же, свет очей
Потеряв, несчастным буду до скончанья дней.
О, продай за деньги воду! Всю казну мою,—
В том расписку дам, — тебе я здесь передаю
И такою сделкой счастлив буду весь свой век.
Дай воды, глаза оставь мне, добрый человек!»
Шерр ответил: «Эти басни слышал я не раз.
У тебя, видать, немалый выдуман запас.
Мне глаза нужны! Что толку мне в твоей казне?
Для меня глаза живые выше по цене!»
Растерялся Хейр и понял, что он здесь умрет,
Что из огненной пустыни ног не унесет.
Он взглянул на мех с водою, сердца не сдержал
И, вздохнув, промолвил Шерру: «Встань, возьми кинжал,
Огнецветные зеницы сталью проколи!
И за них огонь мой влагой сладкой утоли!»
Молвив так, имел надежду Хейр в душе своей,
Что не выколет угрюмый Шерр его очей.
Но клинок в руке у Шерра мигом заблестел.
Он к измученному жаждой вихрем подлетел,
В светочи очей стальное жало он вонзил
И не сжалился — и светоч зренья погасил.
Сталью дал он двум нарциссам — розы цвет кровавый.
Словно вор выламывает лалы из оправы,—
Яблоки глазные ранил он своим клинком,
Но потом не поделился влагой со слепцом.
Платье, ценности, пожитки отнял у него
И безглазого беднягу бросил одного.
Понял Хейр, что вероломным Шерром брошен он.
Жженьем ран палим и жаждой, наг, окровавлен,—
Он упал на раскаленный огненный песок.
Хорошо еще, что видеть он себя не мог.
Некий из старейшин курдских, знатный муж, тогда
От него неподалеку гнал свои стада.
Без числа у курда было доброго скота.
Кони — вихрь, верблюды — чудо, овцы — красота!
Курд, как ветер, — друг равнины, легкий странник гор, —
По степям своим кочует, любит их простор.
Место, где трава и воды, он облюбовал
И на месте том недолгий делает привал.
А съедят траву и воду выпьют наконец,—
Дальше гонит он верблюдов и стада овец.
Этот курд случайно, за два дня до злодеянья,
Там, как лев, расправить когти возымел желанье.
Дивной красоты имел он молодую дочь.
Родинка у ней — индиец, очи — словно ночь.
У отца родного в неге дева возросла,
Под палящим небом степи розой расцвела.
Как тяжелые канаты, за собой влекла
Косы цвета воронова черного крыла.
Кудри тенью осеняют золото ланит.
Лик у выросшей на воле свету дня открыт.
Взгляд ее чудесным блеском души обжигал,
Силу обольщений рока, дивов побеждал.
Тот, кто в сети вавилонских чар ее попал,
Счастлив был и лучшей доли в мире не желал.
Черноту в кудрях у девы — полночь обрела.
А луна у лика девы свет взаймы брала.
Вот она кувшин с высоким горлышком взяла,
К потаенному колодцу за водой пошла.
Доверху кувшин холодной налила водой,
На плечо его поставив, понесла домой
И внезапно услыхала стоны вдалеке.
И пошла и увидала Хейра на песке,—
Весь в крови, в пыли лежал он, раной истомлен,
И стонал от жгучей боли, и метался он,
Бил руками и ногами оземь, умолял
Бога, чтоб от мук избавил, смерть скорей послал.
И, беспечная, беспечность мигом позабыв,
Подошла к нему с участьем, ласково спросив:
«Молви — как сюда попал ты? Кто ты — объяви,
Здесь без помощи лежащий, весь в пыли, в крови?
Кто насилие такое над тобой свершил?
Молви, кто тебя коварством адским сокрушил?»
Хейр сказал: «Земная, с неба ль ты — не знаю я;
Повесть необыкновенна и длинна моя.
Умираю я от жажды; зноем я спален:
Коль не дашь воды — я умер; напоишь — спасен».
И ключом спасенья стала дева для него.
Чистой влагой оживила Хейра естество.
Он, внезапно ободренный, как живую воду,
Воскрешающую мертвых, пил простую воду,
И воспрянул понемногу в нем увядший дух.
Тем был счастлив и случайный мученика друг.
А когда водою чистой дева смыла кровь,
То на раны глаз взглянула; хоть покрыла кровь
Их белки и туз их белый рделся, как порфир,[329]
Цел был яблоки глазные облекавший жир.
Склеив ранки глаз поспешно, дева наложила
Чистую на них повязку. Сил еще хватило
У него подняться с места с помощью своей
Избавительницы милой и пойти за ней.
Жалостливая — страдальца за руку взяла
И, поводырем слепому ставши, повела
К месту, где шатер отцовский на холме стоя