черу овец несчетных в гурт собрать умел.
Курд, почуяв облегченье от забот, его
Управителем поставил дома своего
И добра. И стал он курдам тем родней родни,
И взялись допытываться в некий день они,
Что с ним было, кем в пустыне был он ослеплен.
И от них не скрыл он правды. Им поведал он
Все — и доброе и злое, с самого начала:
Как у друга покупал он воду за два лала
И о том, как ранил сталью Шерр зеницы глаз,
И, коварно ослепивши, бросил в страшный час
Одного его в пустыне, и, воды не дав,
Скрылся, платье и рубины у него украв.
Честный курд, лишь только повесть эту услыхал,—
Вознеся молитву небу, в прах лицом упал,
Возблагодарив Яздана, что не погубил
Юношу, что цвет весенний в бурю сохранил.
Женщины, узнав, что этот ангелоподобный
Юноша исчадьем ада мучим был так злобно,—
Всей душою привязались к гостю своему.
Слугам дочь не позволяла услужить ему,
А сама у них и яства и кувшин брала,
Воду Хейру подавала, а огонь пила.
И пришлец без колебаний отдал сердце ей,
Ей — которой был обязан жизнью он своей.
И когда он утром в степи стадо угонял,
Вспоминал о ней с любовью, с грустью вспоминал.
Думал он: «Не дружит счастье, вижу я, со мной.
Нет, не станет мне такая девушка женой.
Беден я, она — богата, совершенств полна.
Ей немалая на выкуп надобна казна.
Я — бедняк, из состраданья принят ими в дом…
Как же можно о союзе думать мне таком?
От того, чего я жажду и чему не быть,—
Без чего мне жизнь не радость, — надо уходить».
В размышлениях подобных он провел семь дней.
Как-то вечером пригнал он стадо из степей.
Перед курдом и любимой он своею сел.
Словно нищий перед кладом, перед нею сел,
Словно жаждущий над влагой, жаждущий сильней,
Чем когда лежал, томимый раною своей.
И во всем он им признался. Через брешь его
Сердца — скорбное открылось Хейра существо
Перед курдом. Хейр промолвил: «О гостелюбивый
Друг несчастных и гонимых! Ты рукой счастливой
Оживил мои зеницы, горькой слепотой
Пораженные! Мне снова жизнь дана тобой!
Ел и жажду утолял я с твоего стола,
Жизни чистый хлеб вкушал я с твоего стола.
Осмотри внутри, снаружи осмотри меня:
Кровью всей моей, всей жизнью благодарен я!
Отдарить же я не в силах, — в том моя вина.
Голову мою в подарок хочешь? Вот она!
Мне в беспечности отныне стыдно пребывать
И твоею добротою злоупотреблять.
Ведь за то добро, что здесь я получил от вас,
Неимущий — я не в силах отплатить сейчас.
Может, смилуется вечный надо мною бог:
Даст мне все, чтоб я пред вами долг исполнить мог.
Затоскую, лишь от милых сердце удалю…
Но уволь меня от службы, отпусти, молю!
Много дней, как я оторван от краев родных,
От возможностей немалых и трудов своих.
Завтра поутру собраться я хочу домой…
Хоть от вас и удаляюсь, но всегда душой
Буду с вами я, о ясный свет моих очей!
Я душой прикован к праху у твоих дверей.
Я уйду, но ты из сердца Хейра не гони.
Хоть и буду я далеко, Хейра не вини
За уход! Великодушья разверни крыла,
Чтобы память сожаленьем душу мне не жгла».
Лишь на этом речь окончил юноша свою,—
Будто бы огонь метнул он в курдскую семью.
Все сошлись к нему. Рыданья, стоны поднялись.
Вздохи слышались, и слезы по щекам лились.
Плачет старый курд. Рыдает дочка вслед за ним.
Стали мокрыми глаза их, мозг же стал сухим.
Кончили рыдать, в унынье головы склонив,—
Старый курд сидел в раздумье долгом, молчалив…
Поднял голову с улыбкой. Он, казалось, был
Озарен счастливой мыслью. Он освободил
Свой шатер от посторонних — пастухов и слуг,
И сказал: «О мой разумный, благонравный друг!
Может, прежде чем достигнешь города родного,
Встречными в пустыне будешь ты обижен снова!
Жил ты — окружен заботой, как родной, у нас.
Был, как приведенный небом и судьбой у нас.
Добрый же своих поводьев злу не отдает
И друзей от всяких бедствий зорко бережет.
Дочь одна лишь — дар бесценный бога у меня.
Сам ты знаешь. А богатства много у меня.
Дочь услужлива, любезна, и умна она.
Я солгал бы, коль сказал бы, что дурна она.
Спрятан мускус, но дыханьем внятен для людей,
И чадрой красы не скроешь дочери моей.
Если, друг, ты расположен к нам душой своей,
Сыном стань моим и мужем дочери моей.
Избираю нашей дочке я тебя в мужья.
Чтобы жили вы безбедно, дам богатство я,
И в покое, в ласке, в счастье буду я средь вас
Жить, покамест не наступит мой последний час!»
Только Хейр такое слово курда услыхал,
Радостный, лицом на землю он пред ним упал.
Весело они беседу в полночь завершили.
Разошлись и в благодушье, в мире опочили.
Лишь проснулось утро, словно шахский часовой,
И в степи запела птица, словно золотой
Колокольчик часового, и на трон высокий,
Со счастливым гороскопом, сел султан востока,[332]—
Встал отец добросердечный первым с ложа сна
И устроил все, чем свадьба у людей красна.
Дочь свою с любовью Хейру отдал поутру,
Пир устроил — с Утаридом повенчал Зухру.
Ожил вялый цвет, от жажды умиравший дважды,
И в живой воде нашел он утоленье жажды.
Жаждущему сладкоустый кравчий дал во благо
Влагу слаще и целебней, чем Ковсара влага.
И они в довольстве жили — дружною четой.
И обычай древних чтили — простоты святой.