«Мать моя была душевной доброты полна,
Средь старух была ягненком истинным она.
Чтобы мне не скучно было, помню, как-то днем
Мать моих веселых сверстниц пригласила в дом.
К трапезе она радушно всех их позвала,
Кушаньям — как говорится — не было числа.
Дичь, баранина и с тмином всяческая снедь,—
Перечислить угощений мне и не суметь.
Не припомню я названий лакомств дорогих,
Розовой халвы, миндальной — и сластей других.
Все там было, чем осенний урожай богат —
Яблоки из Исфахана, рейский виноград.
Но о гроздьях и гранатах речь я отложу,
Лучше о гранатогрудых девах расскажу.
Сыты лакомой едою были все давно
И пригубливать устали сладкое вино.
Смех, веселье, разговоры тут пошли у нас.
За смешным рассказом новый следовал рассказ.
Та — про чет, а та про не́чет, — все наперебой…
Каждой рассказать хотелось о себе самой.
Очередь до среброгрудой девушки дошла,
Хороша она, как сахар с молоком, была.
Лишь она заговорила — птичий хор в саду
Смолк и рыбки золотые замерли в пруду.
Упоительный открыла слов она родник,
А язык ее рассказа — был любви язык.
Нас она повеселила повестью такой:
«Жил-был юноша — любезен и хорош собой.
Юному Исе в науках был подобен он,
Как Юсуф, был светел сердцем и беззлобен он.
Люди знанья за ученость славили его,
Верующие примером ставили его.
Сад был у него — прекрасный, как Ирема сад,
Амброю благоухавший, радовавший взгляд.
В нем рождались, раскрывались райский плод и цвет,
Шла молва, что им подобных в целом мире нет.
Все сердца тянуло в этот лучший из садов,
Где росли и расцветали розы без шипов.
Если поискать, — конечно — шип один нашли б,
Но защитою от сглаза вырос этот шип.
Под тенистыми ветвями там ручьи текли.
Там нарциссы над ручьями, лилии цвели.
Этот сад благоуханный с четырех сторон
Был высокою стеною крепко огражден.
Окружил свой сад хозяин глиняной стеной,
Чтобы в тень его проникнуть глаз не мог дурной.
Не один богач о саде сказочном вздыхал
И завистливые взгляды издали бросал.
Юноша хозяин часто заходил в свой сад —
Отдохнуть от шума, зноя городского рад.
Подрезал он кипарисы и сажал жасмин,
Мускус смешивал и амбру сада властелин.
На лужайках сам фиалки сеял он весной,
Новые сажал нарциссы там он над водой.
Проводил в саду хозяин целый день порой
И лишь поздно возвращался вечером домой.
Вот однажды ранним утром в сад он свой пошел,
Изнутри калитку сада запертой нашел.
Но в саду своем он звуки чанга услыхал,
Хоть вчера к себе он в гости никого не звал.
Песни радости услышал он в саду своем,—
Веселились, и смеялись, и играли в нем.
Множество в саду звучало женских голосов,
Изнутри закрыты были двери на засов.
Горожанки молодые, видно, здесь сошлись;
Знать, они в его владенья с ночи забрались.
Наконец не стало силы у него терпеть.
Ключ забыл, как видно, дома, — нечем отпереть.
В двери, стража вызвать силясь, он стучал и звал.
Гости — слышно, веселились, а садовник спал.
Вкруг стены своей высокой юноша пошел,
Трещину в углу дувала ветхого нашел.
И, увидев, что не может он войти в свой дом,
В собственной своей ограде выломал пролом.
Так забрался потихоньку в сад и, осмотрясь,
Словно вор, в своих владеньях он пошел таясь.
Чтоб увидеть, что за гости у него гостят,
И проведать, что за повод был для входа в сад,
Чтоб разведать потихоньку, что за шум в саду,—
Не попал ли уж садовник-старичок в беду?
Среди этих — озарявших сад его — цветов,
Наполнявших свод зеленый звоном голосов,
Были две жасминогрудых, привлекавших взгляд,
Вдоль стены они ходили, охраняя сад.
Чтоб не перелез ограду дерзкий кто-нибудь
И не мог луноподобных гурий тех спугнуть.
Только он вошел в пределы сада своего
Эти девушки за вора приняли его.
Палками его избили; на землю потом
Повалив, его связали крепким кушаком.
По незнанью — в преступленье ими обвинен,—
Был избит, и исцарапан, и унижен он.
Девушки, связав беднягу, перестали бить,—
Но зато его словами начали казнить:
«Был бы всяк твоим поступком дерзким возмущен!
Нет хозяина на месте! Жаль — в отлучке он!
Если дерзкий вор посмеет брешь пробить в стене,
То садовник властен вора наказать вдвойне!
Ты немного поцарапан. В цепи заковать
Надо бы тебя, негодный, и властям предать.
Ах ты, вор, сломавший стену! — не уйдешь теперь!
Если бы ты вором не был, ты вошел бы в дверь!»
А хозяин им ответил: «Этот сад — мой сад.
Я захлебываюсь дымом — от своих лампад.
Как лиса, в дыру пролез я… И к чему слова,—
Вход сюда открыт всегда мне шире пасти льва.
Если кто в свои владенья входит воровски —
Упустить их быстро может из своей руки».
Сильно девушки смутились. Все же — им пришлось
О приметах разных сада повести расспрос.
Верно он на все ответил. Повиниться им
Приходилось. И осталось помириться им.
Девушки владельца сада впрямь признали в нем,
Он красив был, юн, любезен и блистал умом.
Если женщина такого видит, ты ее
Не удержишь, откажись ты лучше от нее.
И по духу был им близок и приятен он,
Был от плена тут же ими он освобожден,
Живо крепкий развязали шелковый кушак,
Всхлипывая — извини, мол, если что не так…
Умоляя, чтоб хозяин юный их простил,
Расторопность проявили и великий пыл.
Чтобы гнев он свой на милость к ним сменил вполне,
Принялись пролом поспешно затыкать в стене.
В щель терновник набивали, камни и тростник,
Чтобы вор и впрямь в ограду сада не проник.
И, в смущении краснея, к юноше пришли,
В оправдание — рассказы длинно завели:
«Так хорош твой сад, что в мире все затмит сады,—
Пусть обильны будут сада этого плоды!
Молодые горожанки — ото всех тайком —
Полюбили собираться тут — в саду твоем.
Все красавицы, чья прелесть славится у нас,
Луноликие — утеха и отрада глаз,
Как светильник, полный ярких недымящих свеч,—
Очень любят это место наших тайных встреч.
Ты простишь ли нас, что были мы с тобой дерзки
И что воды возмутили чистые реки?
Но сейчас ты на красавиц наших поглядишь
И с любой желанье сердца нынче утолишь.
В этот час они все вместе, верно, собрались.
Так — скорее к ним, смелее с нами устремись!
И которая из гурий взгляд твой привлечет,
Укажи нам, чтобы нёчет превратился в чет;
Только скажем мы два слова — и придет она,
И к ногам твоим покорно упадет она!»
Услыхал хозяин речи эти, и огнем,
Пробудившись, вожделенье запылало в нем.
Страсть его природе чистой не чужда была,
Целомудрия преграду вмиг она смела.
Набожность его кипящий затопил поток,
Близость женщин он спокойно вынести не мог.
И путем надежды страстной, как на яркий свет,
Он пошел жасминогрудым девушкам вослед.
Склонностью к красавцу были полны их сердца,
Довести они решили дело до конца.
Там в тени ветвей беседка старая была,
И тропинка их — к беседке прямо привела.
Девушки ему шепнули: «Малость посиди,
Притаись в беседке этой, в щелку погляди!..»
И ушли они. В беседку юноша вошел
И в стене ее отверстье малое нашел.
Живо к этому отверстью глазом он приник
И красавиц юных в сборе увидал цветник.
Шумное у них веселье вскоре началось,
Осыпать пошли друг друга лепестками роз.
Пред беседкою лужайка свежая была.
Ту зеленую лужайку роща стерегла.
Мраморный там красовался полный водоем,
Райский водоем Ковсара был его рабом.
Наполняем был он чистым, звонким ручейком,
Рыбки стаями играли и плескались в нем.
А вокруг того бассейна лилии росли,
И нарциссы и жасмины белые цвели.
Девушки, к воде склоняясь, в зеркале ее
Отраженье увидали среди рыб свое.
Их, как солнце, отражала чистая вода,
Их купаться привлекала чистая вода.
Весело они одежды начали снимать,
Пояса свои на бедрах стали распускать.
И разделись все, и в блеске наготы своей,
Словно жемчуг, погрузились в воду до груд