Передай в наши руки обещанный клад,
Мы стоим в ожидании щедрых наград».
Искендер, увидав, что два эти злодея
На убийство владыки пошли, не робея,
Что при них и ему безопасности нет,—
Пожалел, что он дал им свой царский обет.
Каждый мощный, узрев, что с ним равный во прахе,—
Неизбежно пребудет в печали и в страхе.
И спросил Искендер: «Изнемогший от ран,
Где простерт покоритель народов и стран?»
И злодеи туда привели государя,
Где ударом злодейским повержен был Дарий.
Искендер не увидел, взглянувши вокруг,
Ни толпы царедворцев, ни стражи, ни слуг.
Что пришел шаханшаху конец — он увидел,
Что во прахе был кейский венец — он увидел.
Муравьем был великий убит Соломон!
Перед мошкой простерся поверженный слон!
Стал подвластен Бахман змея гибельным чарам.
Мрак над медным раскинулся Исфендиаром.
Феридуна весна и Джемшида цветник
Уничтожены: ветер осенний возник!
Где наследная грамота, род Кей-Кобада?
Лист летит за листом, — нету с бурею слада!
И спешит Искендер, вмиг покинув седло,
К исполину во прахе и хмурит чело.
И кричит он толпе подбежавших придворных:
«Заточить полководцев, предателей черных,
Нечестивцев, кичливых приспешников зла,
Поразивших венчанного из-за угла!»
Он склонился к царю, как склоняются к другу,
Расстегнул он его боевую кольчугу,
Головы его мрак на колен своих свет
Положил, — и такому участью в ответ
Молвил Дарий, открыть своих глаз уж не в силах:
«Встань из крови и праха. Не чувствую в жилах
Животворного пламени. Пробил мой час.
Весь огонь мой иссяк. Мой светильник погас.
Так ударил мне в бок свод небесный недобрый,
Что глубоко вдавил и разбил мои ребра.
О неведомый витязь, свой бок отстрани
От кровавого бока: ушли мои дни,
И разодран мой бок наподобие тучи.
Все ж припомни мой меч смертоносный, могучий…
Ты властителя голову трогать не смей
И не смейся: судьба насмеялась над ней.
Чья рука протянулась, дотронуться смея
До венца — до наследья великого Кея?
Береги свою длань. Еще светится день.
Погляди: это — Дарий… не призрак, не тень.
Небосвод мой померк, день мой бледный недолог,
Так набрось на меня ты лазоревый полог.
Не гляди: кипарис распростертый ослаб.
Не взирай на царя, — он бессильней, чем раб.
Не томи состраданьем: я в узах, я пленный.
Ты в молитве меня поминай неизменной.
Я — венец всей земли, смертной муки не множь:
Если я задрожу — мир повергнется в дрожь.
Уходи! И, заснув, я все связи нарушу.
Праху — тело отдам, небесам — свою душу.
Смерть близка. Не снимай меня с трона, — взревет
Страшной бурей вращающийся небосвод.
Истекает мой день… уходи. Хоть мгновенье
Одиночества дай… Мне желанно забвенье.
Если вздумал венец мой, себе на беду,
Ты похитить, — помедли… ведь я отойду.
А когда отрешусь я от мира, — ну что же! —
Унесешь мой венец, мою голову тоже».
Искендер застонал: «О великий! О шах!
Близ тебя — Искендер. Пал зачем ты во прах!
Почему к твоему я припал изголовью
И забрызган твой лик твоей царскою кровью!
Но к чему эти жалобы? Все свершено!
Что стенанье? Тебе не поможет оно!
Если б к звездам поднялся челом ты венчанным,
Я служеньем служил бы тебе неустанным.
Но у моря — ко мне снисходительным будь! —
Я стою в волнах крови, — в крови я по грудь.
Если б я заблудился иль было б разбито
На пути роковом Вороного копыто,
Может статься, твой вздох не терзал бы меня.
И такого не знал бы я страшного дня…
Я клянусь! Я творцу открывал свою душу,
Я сказал, что я смерть на тебя не обрушу.
Но ведь камень внезапный упал на стекло.
Нет ключа от спасенья. Несчастье пришло.
Ведь остался из отпрысков Исфендиара
Ты один! О, когда бы, мгновенна и яра,
Смерть меня сокрушила и я бы притих
С побледневшим челом на коленах твоих!
Но напрасны моления! Ранее срока
Мы не вымолим смерти у грозного Рока.
Каждый волос главы наклоненной твоей
Сотен тысяч венцов мне милей и ценней.
Если б снадобье было от гибельной раны,
Я, узнавши о нем, все объехал бы страны.
Да исчезнут все царства! Да меркнет их свет,
Если Дария больше над царствами нет!
В кровь себя истерзай над престолом, который
Опустел, над венцом, что не радует взоры!
Да исчезнет навек смертоносный цветник!
Весь в шипах садовод, — он в крови, он поник!
Грозен мир, им повержен безжалостно Дарий:
Подавая нам дар, яд скрывает он в даре.
Нету силы помочь кипарису, и плач
Я вздымаю. Заплачь, мое сердце, заплачь!
В чем желанье твое? Подними ко мне вежды.
Что пугает тебя? Что дарует надежды?
Прикажи мне, что хочешь: обет я даю,
Что с покорностью выполню волю твою».
Слышал стон этот сладостный тот, кто навеки
Уходил, и просительно поднял он веки
И промолвил: «О ты, чей так сладок удел,
О преемник благой моих царственных дел,
Что отвечу? Ведь я уже в мире угрюмом,
Я безвольнее розы, несомой самумом.
Ждал от мира шербета со льдом, — он в ответ
Мне на тающем льду написал про шербет.
От бесславья горит моя грудь, и в покрове
Я простерт, но покров мой — из пурпурной крови:
И у молний, укрытых обильным дождем,
Иссыхают уста и пылают огнем.
Ведь сосуд наш из глины. Сломался, — жалеем,
Но ни воском его не починим, ни клеем.
Все бесчинствует мир, он еще не притих.
Он приносит одних и уносит других.
Он опасен живущим своею игрою,
Но и спасшихся прах он тревожит порою.
Видишь день мой последний… вглядись. Впереди
День такой же ты встретишь. Ты правду блюди;
Если будешь ей верен, в печалей пучину
Не падешь, ты отраднее встретишь кончину.
Я подобен Бахману: сдавил его змей
Так, что он и не вскрикнул пред смертью своей.
Я — ничто перед силою Исфендиара,
А постигла его столь же лютая кара.
Все в роду моем были убиты. О чем
Горевать! Утвержден я в наследстве мечом.
Царствуй радостно. Горькой покорствуя доле,
Я не думаю больше о царском престоле.
Но желаешь ты ведать, чего б я хотел,
Если плач надо мной мне пошлется в удел?
Три имею желанья. Простер свою длань я
К Миродержцу. Ты выполни эти желанья.
За невинную кровь — вот желанье одно —
Быть возмездью вели. Да свершится оно!
Сев на кейский престол — вот желанье второе,—
Милосердье яви в государственном строе.
Семя гнева из царской исторгнув груди,
Наше семя, восцарствовав, ты пощади.
Слушай третье: будь хладным и сдержанным с теми,
Что мой тешили взор в моем царском гареме.
Есть прекрасная дочь у меня, Роушенек,
Мной взращенная нежно для счастья и нег,
Ты своим осчастливь ее царственным ложем:
Мы услады пиров нежноликими множим.
В ее имени светлом — сиянья печать;
Надо Солнцу со Светом себя сочетать».
Внял словам Искендер. Все сказал говоривший.
Встал внимавший, навек засыпал говоривший.
Мрак покрыл небосвод, покоривший Багдад,
Скрывший царский дворец и весь царственный сад,
Сбивший плод с древа Кеев и сшивший для дара
Синий саван — огромнее Исфендиара.
День отвел от земли свой приветливый взгляд.
Стал невидим рубин, появился агат,—
И всю ночь Искендер сокрушался, взирая
На того, кто был славен от края до края.
Он взирал на царя, но рыдал о себе.
Так же выпьет он яд: шел он к той же судьбе.
И рассвет на коне своем пегом встревожил
Все вокруг, и коня разнуздал и стреножил.
Приказал Искендер, чтоб обряжен был шах,
Чтобы прах опустили в родной ему прах,
И под каменным сводом к его новоселью
Чтоб воздвигли дворец с золотой колыбелью.
И когда сей чертог был усопшему дан,
Мир забыл, кто виновник бесчисленных ран.
Обладателей тел: почитают, покуда
В их телах: есть душа, что чудеснее чуда.
На когда их тела покидает душа,
Все отводят свой взор, удалиться спеша.
Если светоч погас, безразлично для ока —
На земле он стоял, иль висел он высоко.
По земле ты бродил иль витал в небесах,
Если сам ты из праха, сойдешь ты во прах.
Много рыб, что расстались с волнами родными,
Поедаются вмиг муравьями земными.
Вот обычай земли! На поспешном пути
Все идут, чтоб идти и куда-то уйти.
Одному в должный срок он стоянку укажет,
А другому «