ке на радость.
Мгла распалась. Зари золотая рука,
Как невесты рука, отстранила шелка.
Царь проснулся, и сердце его опьянело,
Колокольчиком русов оно зазвенело.
И таким занялся пированием он,
Что от зависти к пиру померк небосклон.
И шутил он со знатью над чашей веселой,
И совсем голова его стала тяжелой.
Столько щедрых даров он велел разослать,
Что измучили землю, нося эту кладь.
Разорвав ожерелье дневного светила,
Мгла вечерняя яхонт в ладони схватила.
Бу-исхакскою все же пленясь бирюзой,
За него отдала она пламенник свой.
К утоленью спеша, все исполнив обряды,
Царь дождался поры долгожданной услады,
И велел привести он прекрасную в сад
С той, что в сад облекла эту розу услад.
И невесте промолвила мать, открывая
Ей значенье всего: «Как заря огневая —
Искендер. По заслугам его оцени.
Этот яхонт жемчужинам нашим сродни.
Он, вручая нам власть над просторами мира,
Возвратит нам величье и силу эмира.
Если выбрал он путь — по нему нам идти
И прекрасней царя на земле не найти.
Его поясом сделай душистый свой локон,
Чтоб царя Искендера к веселью повлек он.
Коль другому на сердце подаришь права —
Пояс царский украсит его голова.
В твоем ухе кольцо, но кольцо это все же
Без румийца — дверного кольца не дороже.
С ним поласковей будь, мы подвластны ему:
Он пришел к нам на смену отцу твоему».
И все то, что промолвила мать чаровницы,
Приняла ее дочь, опуская ресницы.
Вот несут золотые носилки (цари
Не видали подобных), и вводят пери́
К жениху, и ее, недоступную взорам,
Помещают за тканью с блестящим узором.
И когда принесли в этот царский чертог
Подношенья, — о, кто бы исчислить их смог? —
Мать невесты, с велением неба не споря,
Поручила жемчужину милости моря.
От владык, чьи иссякли уже времена,
Оставалась на свете она лишь одна.
«Не скажу я, о царь, что жемчужину рая
Я вручаю супругу, чья слава без края,
Нет, прими сироту, чей погублен отец.
Сироту, чьей страны разломился венец,
Искендеру вручаю. Ты ведаешь это,
И грядущее мглой для тебя не одето».
И венцом осененную Роушенек
Принял царь Искендер в свое сердце навек.
Перед станом самшита предстала лилея,
На царевом лугу горделиво белея.
Прелесть алого рта все ж была не строга,
И лобзаньями царь стал скупать жемчуга.
Он увидел пери́, встав с которою рядом
Все пери́ не могли бы приманивать взглядом.
Чей был рот ароматней и сладостней — чей?
Лучший сахар был раб ее сладких речей.
То был взор ее быстрым, лукавым, нескромным,
То, врачуя больного, сам делался томным.
Прядь волос завивалась, черна и густа,
Что-то родинке близкой шептали уста.
То она, подчиненная лишь своеволью,
На сердца воздыхателей сыпала солью,
То улыбкой и легким движением вежд
Порождала в их душах мерцанье надежд.
Розы розовый лик посрамил бы и розу.
Горьких розовых слез нес он страстным угрозу.
Тень кудрей ниспадала на сладостный лик,
Что источником света пред взором возник.
Эту тень и источник увидев, привалом
Искендер усладился таким небывалым.
И взглянул на нее оком верности он.
Сердце милой, обняв ее, взял он в полон.
Он прижал к себе ту, что похитила сердце
И, желанная сердцу, насытила сердце.
Стал светлей он от Светлой, и словно весь край
И дворец обратились в сияющий рай.
Называл он царицу владычицей света;
И в почете сияла прелестница эта,
Потому что была неизменно она
Терпелива, стыдлива, нежна и умна.
Ключ от множества стран дал он Светлой в подарок.
Стал престол ее царства возвышен и ярок.
Он ни часа не мог провести без того,
Чтоб не видеть лица божества своего.
Отдыхая в стране благодатнее рая,
На посланницу рая взирал он, сгорая.
И когда предрассветный скрывался туман
И над черным Хабешем смеялся Хотан,
Целый мир наполнялся бурленьем баклаги,
«Пей!» — кричали ковши, пьяной полные влаги.
И, склоняя свой клюв, в утро новое вновь
Лил по чашам кувшин темно-красную кровь.
И от чангов рокочущих царского пира
Пламенели ланиты подлунного мира.
Царь семи областей в кушаке, что являл
Семь каменьев цветных, небеса заставлял
Пред собою склониться почтительно долу,—
Так сиял он, склонясь к золотому престолу.
Столько пышности ввел в это празднество он,
Что казалось пирующим: все это — сон.
Все искусники были на пиршестве, дабы
Проявлять мастерство, и звенели рубабы
В ловких пальцах. Под звучные песни певца
Стройных кравчих проворность пленяла сердца,
И напевы струились, и струны журчали,
И журчаньем куда-то мечтателей мчали.
И рука Искендера была не пуста,
Вновь сокровищниц полных раскрыл он врата.
И шуршащих жемчужин за грудою груду
Раздавал он войскам и разбрасывал всюду.
И весь мир он одел и в рубин и в лучи
Багряницы своей и блестящей парчи.
Словно солнцем он был, щедрый пламень являя,
И сияньем своим целый мир наделяя.
Словно солнцем он был, раздающим свой свет,—
Свет бессмертный, которому убыли нет.
Быть скупым не пристало царю всего света.
Беспредельная щедрость — великих примета.