Есть наука об этом. Наука — не ложь!
Я царей изучаю внимательно племя.
Не в одних лишь усладах течет мое время.
На раздумий весах узнаю я о том,
Кто из всех властелинов бесспорно весом.
Мне на этом шелку, о венец мирозданья!
Ничего нет милей твоего очертанья!
Словно слава над ним боевая царит
И о мягкости также оно говорит».
И царица, сияя подобно невесте,
По ступеням сошла, чтоб на царственном месте
Искендер был один; будь хоть каменным трон —
Никогда двух всевластных не выдержит он.
Потому лишь игра мучит сердце любое,
Что два шаха в игре и соперников двое.
И, покинув свой трон, перед шахом жена
Стройный стан преклонила, смиренья полна,
И, затем на сидение сев золотое,
Услужать ему стала. Смущенье большое
Искендера объяло; стал сам он не свой
Перед этою рыбкою, хищной такой.
Он подумал: «Владеет красавица делом,
И полно ее сердце стремлением смелым.
Но за то, что свершить она до́лжным сочла,
Ей от ангелов горних пошлется хвала.
Все ж бестрепетной женщине быть не годится:
Непомерно свирепствует смелая львица.
Быть должны легковеснее мысли жены.
Тяжкой взвешивать гирей они не должны.
Быть в ладу со стыдливостью женщинам надо.
Звук без лада — лишь крик; есть ли в крике услада?
«Пусть жена за завесою лик свой таит
Иль в могиле укроется», — молвил Джемшид.
Ты не верь даже той, что привержена вере.
Хоть знаком тебе вор, — запирай свои двери.
Безрассудный посол! — он себя поносил.—
Для защиты своей не имеешь ты сил.
Над тобою нежданные беды нависли.
Ты попался! Ну что ж! Напряги свои мысли!
Если б встретил врага, а не женщину ты,
Если б в ней не таилось ее доброты,
Ты давно бы забыл о возвратной дороге:
Обезглавленным пал бы на этом пороге.
Если ныне я целым отсюда уйду,
На желанья свои наложу я узду.
И лица своего прикрывать я не стану.
Прибегать безрассудно к такому обману.
Коль нежданного плена обвил меня жгут,
То не нужно мне новых мучительных пут.
Мы спасаем букашку, упавшую в чашу,
Применяя не силу, — находчивость нашу.
Терпеливым я стану; все это лишь сон.
Он исчезнет. Ведь буду же я пробужден!
Я слыхал: человек, предназначенный казни,
Шел смеясь, будто вовсе не ведал боязни.
И спросили его: «Что сияешь? Ведь срок
Твоей смерти подходит, твой путь — недалек».
Он ответил: «Коль жизни осталось так мало,
То в печали ее проводить не пристало».
Был разумен его беспечальный ответ.
И во мраке создатель послал ему свет.
Хоть порой должный ключ мы отыщем не скоро,
Но откроем мы все ж хаки створку затвора».
Еще много иного сказал он себе
И решил покориться нежданной судьбе.
Если мощный в пути одинок, то не диво,
Что в своем одиночестве встретит он дива.
Коль без лада певец свой затянет напев,
В своем сазе насмешку услышит и гнев.
И, познав, что напрасным бывает хотенье,
Растревоженных мыслей смирил он смятенье.
Победит он терпеньем постыдный полон!
И на счастье свое понадеялся он.
Нушабе приказала, ему услужая,
Чтобы те, что подобны красавицам рая,
Всевозможною снедью украсили стол
И чтоб яствами лучшими весь он расцвел.
И рабыни, сверкая, мгновенно, без шума,
Приготовили стол для властителя Рума.
Сотни блюд принесли, и вздымались на них
Бесконечные груды различных жарких
И хлебов, чья душистость подобилась чуду,
И лепешек румяных внесли они груду,
Чтоб рассыпать по ним, словно россыпь семян,
Много сладких печений. Был нежен и прян
Дух пленительный хлебцев; в усладе сгорая,
Ты вдыхал бы их амбру, как веянье рая.
Кряж такой из жаркого и рыбы возник,
Что подземные гнулись и Рыба и Бык.
От бараньего мяса и кур изобилья
У смеющейся скатерти выросли крылья.
И миндаль и фисташки забыли свой вкус,—
Так пленил их «ричар», так смутил их «масус».
И от сочной халвы, от миндальных печений
Не могли леденцы не иметь огорчений.
«Палуде» своей ясностью хладной умы
Прояснило бы те, что исполнены тьмы.
И напиток из розы «фука» благодатный
Разливал по чертогу свой дух ароматный.
Златотканую скатерть отдельно на трон
Расстелили. Был утварью царь удивлен.
Не из золота здесь, не для снеди посуда:
На подносе — четыре хрустальных сосуда.
В первом — золото, лалами полон второй,
В третьем — жемчуг, в четвертом же — яхонтов рой.
И когда в этом праздничном, пышном жилище
Протянулись все руки к расставленной пище,
Нушабе Искендеру сказала: «Любой
Кушай поданный плод, — ведь плоды пред тобой».
Царь воскликнул: «Страннее не видывал дела!
Как бы ты за него от стыда не зардела!
Лишь каменья в сосудах блестят предо мной.
Не съедобны они. Дай мне пищи иной.
Эта снедь, о царица, была б нелегка мне,
Не мечтает голодное чрево о камне.
На желанье вкушать — должной снедью ответь,
И тогда я любую отведаю снедь».
Рассмеялась Луна и сказала проворно:
«Если в рот не берешь драгоценные зерна,
То зачем ради благ, что тебе не нужны,
Ты всечасно желаешь ненужной войны?
Что взыскуешь? Зачем столько видишь красы ты
В том, чем люди вовеки не могут быть сыты?
Если лал не съедобен, скажи, почему
Мы, как жалкие скряги, стремимся к нему?
Жить — ведь это препятствий отваливать камень.
Так зачем же на камни наваливать камень?
Кто каменья сбирал, тот изгрызть их не мог,
Их оставил, уйдя, словно камни дорог.
Лалы брось, если к ним не пылаешь пристрастьем,
Этот щебень в свой срок оглядишь с безучастьем».
Царь упрекам внимал; он прислушался к ним,
И, не тронув того, что сверкало пред ним,
Царь сказал Нушабе: «О всевластных царица!
Пусть над миром сиянье твое разгорится!
Ты — права. Выйдет срок — в этом спора ведь нет,—
Станет камню простому сродни самоцвет.
Все ж полней, о жена, я б уверился в этом,
Если б также и ты не влеклась к самоцветам.
Коль в уборе моем и блестит самоцвет,
То ведь с царским венцом вечно слит самоцвет.
У тебя ж — на столе самоцветов мерцанья.
Так направь на себя все свои порицанья.
Накопив самоцветы для чаш и стола,
Почему ты со мною столь строгой была?
О владельце каменьев худого ты мненья.
Почему же весь дом твой покрыли каменья?
Все ж разумной женою ты кажешься мне
И твои поученья уместны вполне.
Да пребудешь ты вечно угодною богу,—
Ты, что даже мужам указу ешь дорогу!
О жена! От себя твое золото я
Отставляю. И в этом заслуга твоя»,
И, счастливая этой великой хвалою,
Совершивши поклон, до земли головою
Преклонясь, повелела служанкам своим
С угощеньем подносы поставить пред ним,
И, поспешно испробовав яства, сияя,
Их царю предложила, и, не уставая,
Хлопотала, пока Искендер не устал
От еды и в дорогу готовиться стал.
Взяли клятву с царя, что не станет угрюма
Золотая Борца от нашествия Рума.
Дав охранную грамоту, сел он в седло,
Поскакал: на душе у царя отлегло.
Понял он: от лукавой игры небосвода
Оградил его бог. Сколь отрадна свобода!
И, уйдя от всего, чем он был устрашен,
Благодарность вознес вседержителю он.
* * *
Шар игральный у дня ночь взяла, но при этом
Разодела весь мир лунным, сладостным светом.
Хоть пропал золотой полыхающий шар,
Но серебряных шариков реял пожар.
Вспомнил благостный сон о царе Искендере
И закрыл ему веки — души его двери.
Отдыхал Властелин до мгновений, когда
Мгла исчезла: сиянью настала чреда.
Поднял голову царь, чтоб за радостным пиром
Встретить утро, что, ярко вставая над миром,
Апельсином сразило рассвет. Пропылал
Он, покрывшийся кровью, как пламенный лал.
И когда было небо в сверканиях лала,
Нушабе к Повелителю путь свой держала.
И была под счастливой звездою она,
Как плывущая ввысь золотая луна.
За конем луноликой, сверканьем играя,
Шли рабыни, как вестницы светлого рая;
Сто Нахид помрачнели б, наверно, пред ней,
Ста Нахид ее пальчик единый ценней.
И предстал царский стан перед взором царицы,—
Там нет счета шатрам, там коней вереницы,
Там от золота стягов, от шелка знамен
Прах фиалковым стал, розов стал небосклон.
Между сотен шатров, с их парчовым узором,
Пут