вал по чертогу свой дух ароматный.
Златотканую скатерть отдельно на трон
Расстелили. Был утварью царь удивлен.
Не из золота здесь, не для снеди посуда:
На подносе — четыре хрустальных сосуда.
В первом — золото, лалами полон второй,
В третьем — жемчуг, в четвертом же — яхонтов рой.
И когда в этом праздничном, пышном жилище
Протянулись все руки к расставленной пище,
Нушабе Искендеру сказала: «Любой
Кушай поданный плод, — ведь плоды пред тобой».
Царь воскликнул: «Страннее не видывал дела!
Как бы ты за него от стыда не зардела!
Лишь каменья в сосудах блестят предо мной.
Не съедобны они. Дай мне пищи иной.
Эта снедь, о царица, была б нелегка мне,
Не мечтает голодное чрево о камне.
На желанье вкушать — должной снедью ответь,
И тогда я любую отведаю снедь».
Рассмеялась Луна и сказала проворно:
«Если в рот не берешь драгоценные зерна,
То зачем ради благ, что тебе не нужны,
Ты всечасно желаешь ненужной войны?
Что взыскуешь? Зачем столько видишь красы ты
В том, чем люди вовеки не могут быть сыты?
Если лал не съедобен, скажи, почему
Мы, как жалкие скряги, стремимся к нему?
Жить — ведь это препятствий отваливать камень.
Так зачем же на камни наваливать камень?
Кто каменья сбирал, тот изгрызть их не мог,
Их оставил, уйдя, словно камни дорог.
Лалы брось, если к ним не пылаешь пристрастьем,
Этот щебень в свой срок оглядишь с безучастьем».
Царь упрекам внимал; он прислушался к ним,
И, не тронув того, что сверкало пред ним,
Царь сказал Нушабе: «О всевластных царица!
Пусть над миром сиянье твое разгорится!
Ты — права. Выйдет срок — в этом спора ведь нет,—
Станет камню простому сродни самоцвет.
Все ж полней, о жена, я б уверился в этом,
Если б также и ты не влеклась к самоцветам.
Коль в уборе моем и блестит самоцвет,
То ведь с царским венцом вечно слит самоцвет.
У тебя ж — на столе самоцветов мерцанья.
Так направь на себя все свои порицанья.
Накопив самоцветы для чаш и стола,
Почему ты со мною столь строгой была?
О владельце каменьев худого ты мненья.
Почему же весь дом твой покрыли каменья?
Все ж разумной женою ты кажешься мне
И твои поученья уместны вполне.
Да пребудешь ты вечно угодною богу,—
Ты, что даже мужам указу ешь дорогу!
О жена! От себя твое золото я
Отставляю. И в этом заслуга твоя»,
И, счастливая этой великой хвалою,
Совершивши поклон, до земли головою
Преклонясь, повелела служанкам своим
С угощеньем подносы поставить пред ним,
И, поспешно испробовав яства, сияя,
Их царю предложила, и, не уставая,
Хлопотала, пока Искендер не устал
От еды и в дорогу готовиться стал.
Взяли клятву с царя, что не станет угрюма
Золотая Борца от нашествия Рума.
Дав охранную грамоту, сел он в седло,
Поскакал: на душе у царя отлегло.
Понял он: от лукавой игры небосвода
Оградил его бог. Сколь отрадна свобода!
И, уйдя от всего, чем он был устрашен,
Благодарность вознес вседержителю он.
* * *
Шар игральный у дня ночь взяла, но при этом
Разодела весь мир лунным, сладостным светом.
Хоть пропал золотой полыхающий шар,
Но серебряных шариков реял пожар.
Вспомнил благостный сон о царе Искендере
И закрыл ему веки — души его двери.
Отдыхал Властелин до мгновений, когда
Мгла исчезла: сиянью настала чреда.
Поднял голову царь, чтоб за радостным пиром
Встретить утро, что, ярко вставая над миром,
Апельсином сразило рассвет. Пропылал
Он, покрывшийся кровью, как пламенный лал.
И когда было небо в сверканиях лала,
Нушабе к Повелителю путь свой держала.
И была под счастливой звездою она,
Как плывущая ввысь золотая луна.
За конем луноликой, сверканьем играя,
Шли рабыни, как вестницы светлого рая;
Сто Нахид помрачнели б, наверно, пред ней,
Ста Нахид ее пальчик единый ценней.
И предстал царский стан перед взором царицы,—
Там нет счета шатрам, там коней вереницы,
Там от золота стягов, от шелка знамен
Прах фиалковым стал, розов стал небосклон.
Между сотен шатров, с их парчовым узором,
Путь к царю не могла разыскать она взором,
Но, людей расспросив, прибыла ко двору —
К подпиравшему небо цареву шатру.
Золотые подпоры, из шелка канаты
И гвоздей серебро… Краше румской палаты
Для приемов шатер. И приема жена
Попросила, и спешилась эта Луна.
И позволили ей преклонения дани
Принести и пройти под шатровые ткани.
И узрела она: со склоненным лицом
Венценосцы стоят под единым венцом.
Перед тем, кого чтили все жители мира,
Пояс к поясу встали властители мира.
И одежд их сверкающих яркий багрец
Был опасен для глаз и для робких сердец.
И стенной они росписью, чудилось, были.
О движенье, о слове они позабыли.
Охватил тут невесту-затворницу страх:
В замке труднодоступном находится шах.
Преклонясь, Нушабе начала восхваленье.
Всех могучих она привела в умиленье.
Повелел государь — и сверкающий трон
Принесли. Был из чистого золота он.
Царь Луну усадил на возвышенном месте,
Ниже — тех, кто сопутствовал этой невесте.
Он прибывшей хороший прием оказал;
Что приезд ее благ, Нушабе он сказал.
Успокоилось сердце жены, и Властитель
Приказал, чтоб явился пиров управитель
И чтоб стольник скорей угощенья принес
И пустил вкруговую обильный поднос.
Но сперва, словно взят из источников рая,
Заструился «джуляб», духом розы играя.
Столь усладный напиток не только Хосров —
И Ширин не имела для званых пиров!
А затем белотканые скатерти стлали,
И поплыл запах амбры в небесные дали.
Блага все, что давало богатство земли,
В тяжких грудах поспешно на стол принесли:
Из муки серебристой, просеянной дважды,
Были поданы… луны — подумал бы каждый.
Словно свертки шелков, — для услады царей! —
Засияли хлеба, жаркий труд пекарей.
На подносах из золота груду и груду
Хлеба — сотни сортов! — расставляли повсюду.
Лишь лепешки одной не нашлось на столе —
Той, что в небе, пылая, светила земле.
Все, поев, как положено, сладостной влаги
Пожелали. И жбаны раскрылись и фляги.
До полудня за чашами время прошло,
И, когда пламень дружбы вино разожгло,
Опьянения радость разгладила брови
Тем, кто к пиршествам жаркой исполнен любови.
И за струнной игрой до вечерней зари
Провели с Нушабе свое время пери́.
И когда в черный цвет свод оделся высокий
И к подушкам прильнуть так хотели бы щеки,
Молвил царь луноликим, словам их в ответ:
«Уезжать вам сегодня не следует, нет.
Я хочу, чтобы завтра возникло от Рыбы
До Луны пированье, чтоб все мы могли бы,
Как нам Кеи велели и сам Феридун,—
Усладиться вином и звучанием струн.
Может статься, в огне, наполняющем чаши,
Испекутся дела несвершенные наши.
Позабудем о всем, чем нас мир покарал,
Исцелит наши души столетний коралл.
Пусть ланит наших станут прекрасными розы:
Раскрасневшись, становятся страстными розы.
Коль мы прах напоим ценной амброй вина,—
Для мытья головы станет глина годна».
Что же! Радость пери́, преклоненных пред шахом,
Одержала победу над девичьим страхом.
И была Нушабе на царевом пиру
Так светла, как Зухре в небесах поутру.
Властной амброй дыша, глубока, чернокрыла
Стала ночь и мешочек свой мускусный вскрыла,
А из мускусных кос милых дев свой аркан
Сделал царь, сладкой амбры усилив дурман.
И луну и Юпитер арканом сим властным
Он заставил спуститься на землю к прекрасным.
Пированьем была эта страстная ночь,
И сверкали пери, — так хотелось им смочь
В пламень бросить подкову: хорошая мера,
Чтоб, колдуя, любовью зажечь Искендера!
Царской волей зажглись благовоний костры,
Словно маги в ночи затевали пиры.
Так он взвихрил огонь, что в хмелю позабыли
Все о скарбе — о том, чем так связаны были.
За вином, струны звонкие слушая, он
Всю провел эту ночь. Посветлел небосклон;
По лазури багрянец прошел полосою,
Черный соболь нежданно стал рыжей лисою.
Снова стал веселиться зеленый простор,
И был царственный снова разостлан ковер.
Кипарисов ряды снова подняли станы,
Куропатки мелькнули, блеснули фазаны.
И запели