о веселы были,
Ты — в венце, хоть венцы все они позабыли.
Пусть красив этот сад, как фазанье крыло,
Отцветет он, как всё, что когда-то цвело.
Прочь ушел кипарис: нет царя Ахситана!
Ты ж цвети всем цветением крепкого стана.
Пусть, ко мне снисходя, дал мне силу и вес
И вознес он меня до высоких небес,
Оценил ты меня еще выше, — в награду
Дал бродить мне по царственной щедрости саду.
Пусть же звезды, что правят земною судьбой,
Дверь отрад раскрывают всегда пред тобой!
Никого тебе равных, о щедрый, не стало.
Так живи, чтоб сиянье твое мне блистало!
Что ж еще я свершил? Где носило меня?
По каким бездорожьям гонял я коня?
* * *
Видя чашу и трон с его древним узором,—
Трон, что служит отрадою только лишь взорам,
Ибо каждый престол для души и ума
Всех сидящих на нем — не престол, а тюрьма,—
Царь позвал Булинаса. Пред чашей Хосрова
Сел мудрец, чтобы тайны не стало покрова
На устройстве сосуда, который умел
Отражать буйный мир и чреду его дел.
Взор вперил Булинас в надпись дна золотого
И прочел начертанье от слова до слова.
Там, где чаша скреплялась, узрел он, дивясь,
Еле видимых строк прихотливую вязь.
И вгляделись и царь и мудрец в эти строки
И расчет их постигли премудрый, глубокий,
И все числа, что были таимы в строках,
Затвердил Булинас, затвердил шаханшах.
И когда возвратился к румийским пределам
Искендер, то владеющий разумом смелым,
Прозорливый мудрец, помня чашу сию,
Астролябию круглую создал свою.
Искендер, древней чаши познав построенье
И на троне прославленном отдохновенье,
Молвил так: «Ради дремы не сядет вовек
На священный престол ни один человек!»
И тогда Булинас чародейные знаки
Начертал на престоле великом, и всякий,
Кто б воссел на престол, его блеском влеком,
Был бы вмиг с него сброшен внезапным толчком.
Я слыхал, что и ныне толчками порою
Угрожает престол и дрожит над горою.
И, в Сарире побыв, все увидевши там,
Словно сам Кей-Хосров, царь пошел ко вратам.
Трон и чашу он знал! И царю Искендеру
До́лжно было узреть Кей-Хосрова пещеру.
Управитель Сарира немало труда
Положил, чтоб с Владыкой пробраться туда.
В бездорожье кремнистом, возвышенном, тесном
Скакуны их дрожали пред всем неизвестным.
Даже скользких тропинок скала не хранит!
Разбросал по осколкам осколки гранит.
…Воет ветер, гремит о граниты подкова.
Закричал проводник: «Вон приют Кей-Хосрова.
В нем уснул он. Взгляни! Труден, тягостен путь:
Со скалы на скалу нам опасно шагнуть.
Для чего устремляться, как будто за кладом,
К недоступной пещере по этим громадам,
Рыть ногтями дорогу под сумрачный кров?
Ты страшись в ней уснуть, как уснул Кей-Хосров!
Путь всех тех, кто срывал с неизвестного полог,
Был и скользок, и крут, и мучительно долог.
Поверни повода. Жизнь бесценна твоя,
А быть может, в пещере таится змея!»
Слез с коня Искендер. Нет, не придал он веры
Слову спутника! Должно дойти до пещеры!
Устремился он к ней. Шел водитель пред ним,
Шел за ним Булинас. Был не явственно зрим
Тесный вход, о котором твердили поверья,
И достиг Искендер темной тайны преддверья;
И объял Искендера неведомый страх:
Устрашился творца этот праведный шах.
Видит трещину царь между тесных расселин,
Верно, путь этот стиснутый смертным не велен!
Все ж пробрался в пещерную глубь государь,
Чтоб увидеть останки уснувшего встарь.
Лишь мгновенье прошло, и сверканьем багровым
Низкий свод засверкал… «Здесь, под этим покровом,—
Молвил царь Булинасу, — огонь и пары?
Что за тайна в расселинах этой горы?»
И взглянул Булинас: вся пещера изрыта
И сверкает огонь из провала гранита.
Словно кладезь, глубок был и страшен провал,
И огонь языки в нем свои извивал.
Эту пламени пасть мы узреть не могли бы:
Заградили ее каменистые глыбы.
Булинас ищет путь, ищет пламени суть.
Нет, еще не сияет познания путь!
И веревкой мудрец обвязал себе пояс,
Стал спускаться он вглубь, в страшной пропасти кроясь.
Уяснить он хотел себе свойство огня,
Что пылал, как пожар уходящего дня:
Не рассеян, а собран огонь! Искендера
Мудрый спутник постиг: это вспыхнула сера.
Знак он подал. Подняться ему помогли.
Помолился мудрец о Владыке земли.
И сказал: «Поспешим! Этот кладезь не влагу,
Но огонь лишь сулит. Бойся! Дальше ни шагу!
Душит сера, там все только ею полно.
Это жаром ее все вокруг сожжено.
Знал о ней Кей-Хосров — был он сведущ без меры,—
И укрыл камень мудрости в пламени серы».
Царь молитву прочел, мускус бросил в огонь,
Сделал шаг и услышал, как ржет его конь.
Но из тесной лощины исхода не стало,
И с вершины спуститься надежд было мало:
Туча встала над морем, направила бег
На вершину горы и просыпала снег.
Был засыпан весь мир, всем живущим на горе,
От вершин до ложбин, от равнины до взгорий.
Искендер заблудился; как слезы, с ресниц
Снег он сбрасывал. Видя, что нету границ
Белоснежным буграм, к белоснежным вершинам
Вышли люди из замка. В порыве едином
Удалось вкруг лощин им завал разгрести
И с трудом утоптать снег на скользком пути.
С их помогою царь, на коне понемногу
Все сугробы осилив, увидел дорогу.
Лишь павлин отобрал у блестящей Хумы
Белоснежную кость, — мир исполнился тьмы,
И украсивший трон и все области мира
С Булинасом спустился с вершины Сарира.
Он вернулся в свой стан, и над ним, как всегда,
Неизменного счастья сияла звезда.
Отдохнул он от зноя и темного страха,
Что объял его в мрачном прибежище шаха.
Распростертое тело, что в усталь пришло,
Под рукой растиральщика дрему нашло.
Тихо спал Искендер, повелитель всевластный,
До рассвета, явившего свет свой неясный,
А когда вспомнил день о просторе земном,
И разбил в небесах свою флягу с вином,
И на глину земли бросил пруд бирюзовый
Благовонных стеблей золотые покровы,—
Повелел государь и вина и сластей
Принести и созвать и своих и гостей.
Благодушный царевич, властитель Сарира,
Был на месте почетном в течение пира.
Царь с царевичем чаши вздымали в руках.
Упоен был напитком рубиновым шах,
А затем Искендера рука к одаренью
Приступила. Услада и сердцу и зренью
Потекла перед гостем: венцы он обрел,
Ожерелья, из кости слоновой престол;
Златотканый кафтан, на котором Плеяды
Из жемчужин и яхонтов тешили взгляды;
Из большой бирюзы сотворенный сосуд,
Мог войти апельсин в углубленный сосуд;
Кубок маленький, грань его так и пылала,
Весь он вырезан был из огромного лала;
Лучезарный поднос; как цветущий миндаль,
Был красив его блещущий горный хрусталь;
Десять гордых коней, их алмазные сбруи
Так сверкали на них, как источников струи;
Сто верблюдов поджарых и с крепкой спиной,
Шедших с грузом поклаж вереницей одной;
Из каменьев цветных, что скрывали сосуды
На столе пирования, — целые груды.
Каждый спутник царевича, славя судьбу,
Всю расшитую золотом принял кабу,
Так рукой тороватой Властителя мира
Было щедро украшено царство Сарира.
К длани царской царевич с лобзаньем приник,
И в свой горный удел повернул он свой лик.
В барабаны забили; подобные буре,
Зашумели войска; стяг вознесся к лазури.
В степи тронулся шах; воин, страшный врагам,
Безмятежно стремился к морским берегам;
И в степях поохотился он две недели,
И знамена опять свод небес приодели.