Прибытие Искендера в область русов
Предводитель русов Кинтал, узнав о том, что войско Искендера подступило к пределам его земли, собирает девятисоттысячное войско и воодушевляет его речами о богатстве войска румийцев, которое достанется русам, и об изнеженности румийцев. Искендер в это время проводит военный совет, вспоминает свои победы и подбадривает войско.
Искендер вступает в борьбу с племенами русов
Обращенную в киноварь быструю ртуть
Дай мне, кравчий; я с нею смогу заглянуть
В драгоценный чертог, чтоб, сплетаясь в узоры,
Эта киноварь шахские тешила взоры.
* * *
Так веди же, дихкан, все познав до основ,
Свою нить драгоценных, отточенных слов
О лазурном коне, от Китая до Руса
Встарь домчавшего сына царя Филикуса,
И о том, как судьба вновь играла царем
И как мир его тешил в круженье своем.
* * *
Продавец жемчугов, к нам явившийся с ними,
Снова полнит наш слух жемчугами своими:
Рум, узнавший, что рус мощен, зорок, непрост,
Мир увидел павлином, свернувшим свой хвост.
Нет, царю не спалось в тьме безвестного края!
Все на звезды взирал он, судьбу вопрошая.
Мрак свернул свой ковер; его время прошло:
Меч и чаша над ним засверкали светло.
От меча, по лазури сверкнувшего ало,
Головою отрубленной солнце упало.
И когда черный мрак отошел от очей,
С двух сторон засверкали два взгорья мечей,
Это шли не войска — два раскинулось моря.
Войско каждое шло, мощью с недругом споря.
Шли на бой — страшный бой тех далеких времен,
И клубились над ними шелка их знамен.
Стала ширь меж войсками, готовыми к бою,
В два майдана; гора замерла пред горою.
И широкою, грозной, железной горой
По приказу царя войск раскинулся строй.
Из мечей и кольчуг, неприступна, могуча,
До небес пламенеющих вскинулась туча.
Занял место свое каждый конный отряд,
Укреплений могучих возвысился ряд.
Был на левом крыле, сильный, в гневе немалом,
Весь иранский отряд с разъяренным Дувалом.
Кадар-хан и фагфурцы, глядящие зло,
Под знамена на правое встали крыло.
И с крылатыми стрелами встали гулямы,—
Те, чьи стрелы уверенны, метки, упрямы.
Впереди — белый слон весь в булате, за ним
Сотни смелых, которыми Властный храним.
Царь сидел на слоне, препоясанный к бою.
Он победу свою словно зрел пред собою.
Краснолицые русы сверкали. Они
Так сверкали, как магов сверкают огни,
Справа были хозары, буртасов же слева
Ясно слышались возгласы, полные гнева,
Были с крыльев исуйцы; предвестьем беды
Замыкали все войско аланов ряды.
Посреди встали русы; сурова их дума:
Им, как видно, не любо владычество Рума!
С двух враждебных сторон копий вскинулся лес,
Будто остов земли поднялся до небес.
Зыкал колокол русов, — казалось, в том звуке
Стон индийца больного, терпящего муки.
Гром литавр разорвал небосвод и прошел
В глубь земли, и потряс ужаснувшийся дол.
Все затмило неистовство тюркского ная,
Мышцам тюрков железную силу давая.
Ржанье быстрых коней, в беге роющих прах,
Даже Рыбу подземную бросило в страх.
Увидав, как играют бойцы булавою,
Бык небесный вопил над бойцов головою.
Засверкали мечи, словно просо меча,
И кровавое просо летело с меча.
Как двукрылые птицы, сверкая над лугом,
Были стрелы трехкрылые страшны кольчугам.
Горы палиц росли, и над прахом возник
В прах вонзившихся копий железный тростник.
Ярко-красным ручьем, в завершенье полетов,
Омывали врагов наконечники дротов.
Заревели литавры, как ярые львы;
Их тревога врывалась в предел синевы.
Растекались ручьи, забурлившие ало.
Сотни новых лесов острых стрел возникало,—
Стрел, родящих пунцовые розы, и лал
На шипах каждой розы с угрозой пылал.
Все мечи свои шеи вздымали, как змеи,
Чтобы вражьи рассечь беспрепятственно шеи.
И раскрылись все поры качнувшихся гор,
И всем телом дрожал весь окрестный простор.
И от выкриков русов, от криков погони,
Заартачившись, дыбились румские кони.
Кто бесстрашен, коль с ним ратоборствует рус?
И Платон перед ним не Платон — Филатус.
Но румийцы вздымали кичливое знамя
И мечами индийскими сеяли пламя.
Горло воздуха сжалось. Пред чудом стою:
Целый мир задыхался в ужасном бою.
Где бегущий от боя поставил бы ноги?
Даже стрелам свободной не стало дороги.
С края русов на бой, — знать, пришел его час,—
В лисьей шапке помчался могучий буртас.
Всем казалось: гора поскакала на вихре.
Чародейство! Гора восседала на вихре!
Вызывал он бойцов, горячил скакуна,
Похвалялся: «Буртасам защита дана:
В недубленых спокойно им дышится шкурах.
Я буртасовством славен, и мыслей понурых
Нет во мне. В моих помыслах буря и гром.
Я — дракон. Я в сраженья отвагой влеком.
С леопардами бился я в скалах нагорных,
Крокодилов у рек рвал я в схватках упорных.
Словно лев, я бросаю врагов своих ниц,
Не привык я к уловкам лукавых лисиц.
Длань могуча моя и на схватку готова,
Вырвать бок я могу у онагра живого.
Только свежая кровь мне годна для питья,
Недубленая кожа — одежда моя.
Справлюсь этим копьем я с кольчугой любою.
Молвил правду. Вот бой! Приступайте же к бою!
И китайцы и румцы спешите ко мне:
Больше воска в свече — больше силы в огне.
«Ты того покарай, — обращался я к богу,—
Кто бы вздумал в бою мне прийти на помогу!»
Грозный вызов услышав, бронею горя,
Копьеносец помчался от войска царя,
Но хоть, может быть, не было яростней схваток,—
Поединок двух смелых был мо́лнийно краток;
Размахнулся мечом разъяренный буртас,—
И румиец с копьем своей жизни не спас.
Новый царский боец познакомился с прахом,
Ибо счастье владело буртаса размахом.
И сноситель голов, сам царевич Хинди,
У которого ярость вскипела в груди,
Вскинул меч свой индийский и, блещущий шелком,
Вмиг сцепился, как лев, с разъярившимся волком.
Долго в схватке никто стать счастливым не мог,
Долго счастье ничье сбито не было с ног.
Но Хинди, сжав со злостью меча рукоятку
И всей силой