ля,
Затянул свой аркан и рукой властелина,
Волоча, потащил захрипевшего джинна.
И к румийским войскам, словно слабую лань,
Повлекла силача Искендерова длань.
И когда трепыхалась лохматая груда,
И пропала вся мощь непостижного чуда,—
Стало радостно стройным румийским войскам:
Их ликующий крик поднялся к облакам.
И такой был дарован разгул барабанам,
Что весь воздух плясал, словно сделался пьяным.
Искендер, распознав, сколь был яростен див,
Приказал, чтоб, весь мир от него оградив,
Ввергли дива в темницу; томилось немало
Там иных ариманов, как им и пристало.
Увидав, что за мощь породил Филикус,
Был тревогой объят каждый доблестный рус.
Воском тающим сделался Руса властитель,
Возвеличился румского царства хранитель.
И певцов он позвал, и для радостных всех
Растворил он приют и пиров и утех.
Внемля чангам, он пил ту усладу, что цветом
Говорила о розах, раскрывшихся летом.
И веселый Властитель, вкушая вино,
Славил счастье, что было ему вручено.
Под сапфирный замок ночь припрятала клады,
И весы камфоры стали мускусу рады.
Все вкушал Искендер сладкий мускус вина,
Все была так же песня стройна и нежна.
То склонялся он к чаши багряным усладам,
То свой слух услаждал чанга сладостным ладом.
И, склоняясь к вина огневому ключу,
Он дарил пировавшим шелка и парчу.
И, пируя, о битве желал он беседы:
Про удачи расспрашивал он и про беды.
И сказал он о всаднике, скрытом в броне
И скакавшем, как буря, на черном коне:
«Мне неведомо: стал ли он горестным тленом,
Иль в несчастном бою познакомился с пленом?
Если он полонен, — вот вам воля моя:
Мы должны его вызволить силой копья,
Если ж он распрощался с обителью нашей,
То его мы помянем признательной чашей».
И, смягчен снисхожденьем, присущим вину,
Он припомнил о тех, что томятся в плену,
И велел, чтоб на пир, многолюдный и тесный,
Был доставлен в оковах боец бессловесный.
И на пир этой смутной ночною порой
Приведен был в цепях пленник, схожий с горой.
Пребывал на пиру он понуро, уныло.
Его тело, в цепях, обессилено было.
Он, безмолвно стеная, сидел у стола,
Но ему бессловесность защитой была.
Слыша стон человека, лишенного речи,
Царь, нанесший ему столько тяжких увечий,
Смявший силой своей силу вражеских плеч,
Повелел с побежденного цепи совлечь.
Благородный велел, — стал плененный свободным,
А вреда ведь никто не чинит благородным.
Обласкал его царь, вкусной подал еды,
Миновавшего гнева загладил следы.
Он рассеял вином несчастливца невзгоду,
Чтоб душа его снова узнала свободу.
И злодей, ощутив милосердия сень,
У престола простерся, как тихая тень.
Хоть к нему подходили все люди с опаской,—
Признавал он того, кто дарил его лаской.
Вдруг, никем не удержан, мгновенно вскочив,
Из шатра убежал этот сумрачный див.
И в ответ всем очам, на него устремленным,
Миродержец промолвил своим приближенным:
«Стал он волен, обласкан, стал вовсе не зол,
Пил с отрадой вино, — почему ж он ушел?»
Но мужи, отвечая Владыке, едва ли
Объясненье всему надлежащее дали.
Молвил первый: «Степное чудовище! В степь
Он помчался. Ведь сняли с чудовища цепь».
«Опьяненный вином, — было слово второго,—
Он решил, что к своим проберется он снова».
Царь внимал говорившим с умом иль спроста,
Но свои им в ответ не раскрыл он уста.
Все он ждал, как бы внемлющий звездному рою:
Синий свод удивит его новой игрою.
И вернулся беглец в его царственный стан,
На руках поднимая Нистандарджихан.
На ковер положил он ее осторожно
И поник, — мол, служу я Владыке не ложно.
И, Владыке оставив китайский кумир,
Он исполнил поклон, и покинул он пир.
Государь изумился: он видел не змея,—
Он узрел изумруд, верить взору не смея.
Но рабыня, являя застенчивый нрав,
Скрыла розовый лик под широкий рукав.
Увидав, что светило в шатре засияло,
Царь велел, чтобы в нём пировавших не стало.
И, желая увидеть нежданную дань,
Царь с лица ее снял прикрывавшую ткань.
И, узрев этот лик, он постиг, что напасти
К сердцу шаха спешат: он у солнца во власти.
В этой темной ночи он увидел пери́.
Опьяненная! Нежная! Отсвет зари!
Дева рая из черного адского стана!
От Малика бежавшая к розам Ризвана!
Кипарис, полный свежести! Розовый цвет
Раздающая розам, их просьбам в ответ!
Каждый взор ее черный — сердец похититель.
Не один ее взором сражен небожитель.
А уста! Из-за них в шумной распре базар!
Сколько сахара в них! Верно — целый харвар!
В этой розы объятьях забудешь кручины,
Потому что они не объятья, — жасмины.
И, увидев подарок, врученный судьбой,
Царь как будто кумирню узрел пред собой.
Хоть он видел рабыню, но, нежный, довольный,
Счел себя он рабом той, что сделалась вольной.
О рабыня! Сам царь стал рабыне рабом!
Могут розы мечтать о Всевластном любом.
Царь узнал китаянку. Красив был и ярок
Обретенный в Китае хакана подарок,
Удивленный, он понял, что это она
Побеждала отважных, гоня скакуна.
Как ушла из гарема! Как билась красиво!
Как вернулась! Все это — не дивное ль диво?
И сказал он прекрасной китайской рабе:
«Сердце шаха утешь. Все скажи о себе!»
И пред шахом счастливым, красою блистая,
Кротко очи потупила роза Китая,
И молитву о шахе она вознесла:
«Да вовеки венец твой не ведает зла!
Чтоб создать властелина сродни Искендеру,
Бог не глину берет, — правосудье и веру.
Пламень славы твоей очевидней, чем свет.
Благотворнее счастья твой светлый привет.
Благодатному дню ты даруешь начало.
Солнце светом твоим в небесах заблистало.
Венценосцы в лазурь свой возносят венец.
Но не каждый увенчанный — мощный боец.
Ты ж, вознесший венец, озаряемый славой,
Ты и меч свой возносишь победный и правый.
На пиру говоришь ты — я милую мир,
А в бою удивляешь ты силою мир.
Ты — источник живой. И теперь это зная,
Лишь молчать я могу. Я ведь только земная.
Нежный вздох, государь, не проникнет сюда.
Ведь, проникнув, растаял бы он от стыда.
У меня — черепки; не сверкает алмазом
Мой рассказ; не смущу тебя длительным сказом.
Я — рабыня. Я — с ухом проколотым, но
Никому было тронуть меня не дано.
Обо мне ведь промолвил властитель Китая:
«Вот ларец, а жемчужина в нем не простая».
Но царю не понравились эти слова.
На меня, полный гнева, взглянул он едва.
И, царем позабытая, пре́зрена всеми,
Я безмолвно укрылась в царевом гареме.
Огорченная горькой, нежданной судьбой,
Не прельстивши царя, я направилась в бой.
В первой схватке, по счастью царя Искендера,
Мной была против недругов найдена мера.
Во второй — не напрасно гнала я коня:
Сбила всех, что с мечами встречали меня.
Но затем, обольщенная днем несчастливым,
Я была сражена и похищена дивом.
Это был не воитель, а злой крокодил,
Пламень божьего гнева его породил.
Не предав меня смерти, из тяжких объятий
Меня тотчас он передал вражеской рати.
Будто молвил он русам: для царских палат
Под замком берегите мной найденный клад.
Вновь он в поле пошел: вновь пошел он в сраженье,
Чтоб румийским слонам нанести пораженье.
Но когда румский царь, многомощный, как слон,
Во мгновенье слону предназначил полон,
Я, ликуя от шахской великой победы,
Вознесясь до небес, позабыла все беды.
Но, узрев, что свирепых ты ловишь в силок,
Что аркан твой летит, как стремительный рок,
Я еще огорчалась: повлек для полона —
Не для смерти в свой стан ты немого дракона.
Все ж, подумала я, не гуляет в степи
Злобный див, а на крепкой сидит он цепи.
В души русов проникли печалей занозы,
Стали желтою мальвой их рдяные розы.
И когда сумрак ночи, всю землю поправ,
Словно гуль, проявил свой озлобленный нрав,
Словно гулю, связали мне руки и ноги
И в затвор поместили, потайный и строгий.
Хмурый воин меня снарядился стеречь.
Мне грозила бедой его темная речь.
Но с полночи прошло, и послышались крики.
До темницы моей шум домчался великий.
Налетела мгновенная туча, — о ней
Не дожди возвестили, а град из камней.
И вопил и стонал стан взволнованный вра