Спой о счастье, певец, чтоб уверился я,
Что о счастье поешь ты ясней соловья.
Пусть твой лад призывает к счастливым усладам,
Не вещая о днях, что пугают разладом.
* * *
Всюду в румской земле стали речи слышны:
Прибыл некий бедняк из чужой стороны.
Но затем он, с богатым своим караваном,
Стал Каруном казаться и людям и странам.
Кладом дивным, как море, с каких это пор Он владел?
Взял он клад из воды иль из гор?
И один говорил: «Вскрыл он тайные руды»,
А другой: «Грабежом добывал изумруды».
Говорили о нем все и ночью и днем.
И Властителю мира сказали о нем:
«К нам без драхмы в мошне прибыл горестный нищий.
В миске этого нищего не было пищи.
Долго жил он в нужде безысходной, а там
Столько звонких дирхемов прибрал он к рукам,
Что когда бы к нему ты прислал счетовода,
Тот не счел бы их всех в продолжение года.
Что он в прошлом? Несчастный бедняк хлебопек.
Только воду имел он да хлеба кусок.
А теперь продает он и жемчуг и лалы.
Все умы удивил его путь небывалый.
Ни торговли, ни пажити, ни ремесла!
Как на почве такой эта роща взросла?
О Властитель миров! Нужно было бы крайне,
Чтобы все повелел ты расследовать втайне».
И сказал Искендер: «К нам пришедший из мглы,—
Должен грязь со своей он очистить полы!
Тайно явится пусть и, приказу внимая,
Не гремит в барабаны, тревогу вздымая».
Приглашенье к царю! Нет отрадней вестей!
И поспешно к Владыке пошел богатей.
Преклонясь до земли возле царского трона,
Он восславил царя, что для всех — оборона.
Царь, поняв, что в удаче пришлец новичок,
Мановеньем руки его к трону привлек.
И сказал он ему и о зле и о благе
В ясной речи, подобной живительной влаге:
«Благороден твой лик, и в словах твоих вес,
И овеян ты счастьем, идущим с небес.
Я слыхал, что, приехав из чуждого края,
Ты скитался, на снедь только вчуже взирая.
А такой тебе клад после кем-то был дан,
Что его не поднимет большой караван.
Для мошны потрудился ты, верно, немало.
Лишь к царям столько денег легко прибывало.
Где ты золото взял? Где достал серебро?
Скажешь правду, — и жизнь сохранишь, и добро.
Если вымолвишь ложь, дух мой в ярость ввергая,—
Вмиг добро уплывет, с ним — и жизнь дорогая».
Тот постиг, что, лишь правду одну говоря,
От себя отведешь недовольство царя.
И, вторично склонясь пред сверкающим троном,
Он промолвил: «О царь, чутко внемлющий стонам,
Ты над миром царишь, все сердца утоля,
И твою доброту вся узнала земля.
Ты — венец правосудья! В подлунной отчизне
Все умрут за тебя, не жалея о жизни.
Все богатство нашел я в румийском краю,
А над ним простираешь ты руку свою.
И добычу, что взял я, что дивно богата,—
Если молвишь, твоя тотчас примет палата.
Все вручу я рабам, в твой доставя чертог.
Все отдав, я дворца поцелую порог.
Повелишь, — расскажу, как не в долгие годы,
А мгновенно русло переполнили воды.
Перебравшись в твой край, где я ныне цвету,
Я достатка не знал, знал одну нищету.
И, своею нуждой уязвленный глубоко,
Я в те дни занялся ремеслом хлебопека.
Но и тут одолеть не сумел я нужду!
Беспрерывно не мог предаваться труду.
При хорошем царе хлебопеки дохода
Не имеют большого. Не менее года
Я метался повсюду, — и этим одним
Занимался, о царь, только небом храним.
Жил я с тихой женой, как судьба повелела.
И узнал я — жена моя затяжелела.
И решили мы с ней: нас несчастнее нет.
И любовь потеряла свой солнечный свет.
Не слыхал от жены я унылого слова,
Хоть кормились мы крохами хлеба сухого.
Но когда уж на сносях лежала жена,
Ей горячая пища не стала ль нужна?
Как печальны, о царь, неимущих жилища!
Как пустыни они! В них не водится пища.
Был я скорбью объят, и услышал я вдруг:
«О мой друг и помощник, о милый супруг!
Если б ты раздобыл мне похлебку, — быть может,
Я бы вновь расцвела. Голод душу мне гложет.
Не найдется похлебка, — замучаюсь я.
Непогода взыграла, разбита ладья».
В скорби видя голубку, предавшийся плачу,
Вышел из дому я и бродил наудачу
Меж оград и жилищ. Я по городу шел
И съестного искал, и его не нашел.
Двери были закрыты, закрыты жестоко.
Мне ведь беды одни доставались от рока.
Я, блуждая, дошел до развалин. Одни
Чуть не в землю вошли: были пусты они.
И, как сумрачный див, злой бедой опечален,
Я бродил и кружился меж этих развалин
И внезапно увидел жилище одно.
В черном прахе и копоти было оно.
Но дышал в нем огонь обжигающим жаром.
Видно, топливо жгли там по целым харварам.
Черный зиндж, в смутный ужас повергший меня,
Пил из глиняной кружки вино у огня.
На огне был котел, всех обычных пошире,
В нем — копченое мясо в растопленном жире.
Зиндж взглянул на меня взором быстрым и злым
И, вскочив, закрутился, как вьющийся дым.
«Чертов сын! — закричал мне с кривлянием черный.—
Ты пришел за поживой! Какой ты проворный!
Я, послушай-ка, вор, — сам ворую у всех!
Знай: грабителю грабить грабителя — грех!»
И, от страха пред отпрыском черного края,
Я застыл и промолвил, слова подбирая
В лад речам чернокожих. И, зинджу добра
Пожелав, я сказал: «Не моя ли нора
По соседству с твоей? Недалеко жилище,
Где живу я с женой и мечтаю о пище.
О твоем благородстве, сражающий львов,
Я немало слыхал удивительных слов.
Я незваный твой гость, я стою на пороге.
Головою поник я под черные ноги.
Может статься, что ты мне захочешь помочь.
Пребывать в нищете мне уж стало невмочь!»
Слыша жирную лесть и столь сладкое слово,
Что к одной только сласти, казалось, готово,
Зиндж смягчился. Гневливость вошла в берега
Мир и сладость нередко смягчают врага.
Он сказал: «Знаешь песни? Не прячь их под спудом».
Он ушел и вернулся с расстроенным рудом.
Стройной струнной игры я еще не забыл,
И настроил я руд, хоть расстроен я был.
И коснулся я тотчас же струн сладкогласных,
И извлек я напев, обольщающий страстных.
Струнный трепет и рокот возник в тишине,
Словно жаркий котел забурлил на огне.
Зиндж то кружку хватал, то, предвидя развязку
Ловко начатых дел, принимался за пляску.
Много песен сыграл я, покорный судьбе,
Душу зинджа игрой привлекая к себе.
И охотно в безлюдье разбойного стана
Он преступную тайну поведал мне спьяна:
«Знай, в развалинах этих и в эту же ночь
Много денег присвоить я вовсе непрочь.
Здесь я с другом живу. Дружбе радуясь нашей,
Он меня одного поминает за чашей.
Вместе клад мы нашли. Был что радуга он.
И на нем не лежал стерегущий дракон.
Только мы, для которых добыча — услада,
Как драконы возникли над грудами клада.
Мы уж более года, безделье любя,
Этим кладом живем, не терзая себя.
Почему же не видишь ты зинджа второго?
За остатком богатств он отправился снова.
Из добычи, укрывшейся пылью земной,
Остается не более ноши одной.
Ты к нам в гости пришел с мирной речью, с поклоном,
И желанья твои будут нашим законом.
Но когда втащит в дверь мой всегдашний дружок
Гаухаров и жемчуга полный мешок,
Ты припрячься в углу и лежи терпеливо,
Словно мертвый. Увидишь ты дивное диво.
Что задумал, то сделаю. Черный дракон
Возвратится, — и будет он мной поражен.
Я один овладею оставшимся кладом,
Буду есть и хмельным предаваться усладам,
И с души твоей также печаль я сотру.
Долю клада вручу я тебе поутру».
Так я с черным сидел. Был смущен я глубоко.
Но внезапно шаги раздались недалеко.
Я вскочил, и упал, и простерся в углу,
Словно сердце мое ощутило иглу.
Чернолицый вошел, пригибаясь под ношей.
Видно, полон мешок был добычи хорошей.
И мешок с крепкой шеи он сбросил едва,
Хоть была его шея сильней, чем у льва,
Наземь сбросивши груз, как с вершины — лавину,
Он копченого мяса пожрал половину.
И, увидев, что спит его друг дорогой,
Совершил он все то, что задумал другой:
Снес булатным клинком он башку у собрата,
И застыла душа моя, страхом объята.
И готов был я чувства лишиться совсем,
Но, осилив свой страх, недвижим был и нем.
Я не выдать себя оказался во власти.
А убийца, разрезав собрата на части,
Половину ча