и бродил наудачу
Меж оград и жилищ. Я по городу шел
И съестного искал, и его не нашел.
Двери были закрыты, закрыты жестоко.
Мне ведь беды одни доставались от рока.
Я, блуждая, дошел до развалин. Одни
Чуть не в землю вошли: были пусты они.
И, как сумрачный див, злой бедой опечален,
Я бродил и кружился меж этих развалин
И внезапно увидел жилище одно.
В черном прахе и копоти было оно.
Но дышал в нем огонь обжигающим жаром.
Видно, топливо жгли там по целым харварам.
Черный зиндж, в смутный ужас повергший меня,
Пил из глиняной кружки вино у огня.
На огне был котел, всех обычных пошире,
В нем — копченое мясо в растопленном жире.
Зиндж взглянул на меня взором быстрым и злым
И, вскочив, закрутился, как вьющийся дым.
«Чертов сын! — закричал мне с кривлянием черный.—
Ты пришел за поживой! Какой ты проворный!
Я, послушай-ка, вор, — сам ворую у всех!
Знай: грабителю грабить грабителя — грех!»
И, от страха пред отпрыском черного края,
Я застыл и промолвил, слова подбирая
В лад речам чернокожих. И, зинджу добра
Пожелав, я сказал: «Не моя ли нора
По соседству с твоей? Недалеко жилище,
Где живу я с женой и мечтаю о пище.
О твоем благородстве, сражающий львов,
Я немало слыхал удивительных слов.
Я незваный твой гость, я стою на пороге.
Головою поник я под черные ноги.
Может статься, что ты мне захочешь помочь.
Пребывать в нищете мне уж стало невмочь!»
Слыша жирную лесть и столь сладкое слово,
Что к одной только сласти, казалось, готово,
Зиндж смягчился. Гневливость вошла в берега
Мир и сладость нередко смягчают врага.
Он сказал: «Знаешь песни? Не прячь их под спудом».
Он ушел и вернулся с расстроенным рудом.
Стройной струнной игры я еще не забыл,
И настроил я руд, хоть расстроен я был.
И коснулся я тотчас же струн сладкогласных,
И извлек я напев, обольщающий страстных.
Струнный трепет и рокот возник в тишине,
Словно жаркий котел забурлил на огне.
Зиндж то кружку хватал, то, предвидя развязку
Ловко начатых дел, принимался за пляску.
Много песен сыграл я, покорный судьбе,
Душу зинджа игрой привлекая к себе.
И охотно в безлюдье разбойного стана
Он преступную тайну поведал мне спьяна:
«Знай, в развалинах этих и в эту же ночь
Много денег присвоить я вовсе непрочь.
Здесь я с другом живу. Дружбе радуясь нашей,
Он меня одного поминает за чашей.
Вместе клад мы нашли. Был что радуга он.
И на нем не лежал стерегущий дракон.
Только мы, для которых добыча — услада,
Как драконы возникли над грудами клада.
Мы уж более года, безделье любя,
Этим кладом живем, не терзая себя.
Почему же не видишь ты зинджа второго?
За остатком богатств он отправился снова.
Из добычи, укрывшейся пылью земной,
Остается не более ноши одной.
Ты к нам в гости пришел с мирной речью, с поклоном,
И желанья твои будут нашим законом.
Но когда втащит в дверь мой всегдашний дружок
Гаухаров и жемчуга полный мешок,
Ты припрячься в углу и лежи терпеливо,
Словно мертвый. Увидишь ты дивное диво.
Что задумал, то сделаю. Черный дракон
Возвратится, — и будет он мной поражен.
Я один овладею оставшимся кладом,
Буду есть и хмельным предаваться усладам,
И с души твоей также печаль я сотру.
Долю клада вручу я тебе поутру».
Так я с черным сидел. Был смущен я глубоко.
Но внезапно шаги раздались недалеко.
Я вскочил, и упал, и простерся в углу,
Словно сердце мое ощутило иглу.
Чернолицый вошел, пригибаясь под ношей.
Видно, полон мешок был добычи хорошей.
И мешок с крепкой шеи он сбросил едва,
Хоть была его шея сильней, чем у льва,
Наземь сбросивши груз, как с вершины — лавину,
Он копченого мяса пожрал половину.
И, увидев, что спит его друг дорогой,
Совершил он все то, что задумал другой:
Снес булатным клинком он башку у собрата,
И застыла душа моя, страхом объята.
И готов был я чувства лишиться совсем,
Но, осилив свой страх, недвижим был и нем.
Я не выдать себя оказался во власти.
А убийца, разрезав собрата на части,
Половину частей завернул и унес.
Я все так же лежал, словно в землю я врос.
Время долго и тяжко тянулось, и снова
Возвратился убийца и, тканью покрова
Обернувши останки последние, вновь
Их на плечи взвалил и ушел. Только кровь
По земле растекалась… Я понял: не скоро
Он вернется, а ночь все укроет от взора.
И быстрее орла ухватил я мешок —
Этот сказочный дар, что подбросил мне рок.
Я на плечи взвалил клад всех кладов дороже.
Зиндж так взваливал зинджа, и сделал я то же.
Мясо в миске большой захвативши с трудом,
Я, скрываясь во тьме, в свой направился дом.
Видно, небо ко мне проявило участье:
По дороге я встретил одно только счастье.
Да! Отраду узнал на своем я веку!
Скинув с плеч своих ношу, а с сердца тоску,
Славя все, что пришлось так сегодня мне кстати,
Я услышал в дому звонкий голос дитяти.
Дал жене я поесть, и, смиренья полна,
Претерпевшая все, помолилась она.
И сказал я жене о небес благостыне:
Об отраде семьи, о дарованном сыне.
Узел ноши своей развязал я, — слезам
Дал утихнуть. Нашел я целебный бальзам.
Что узрел я! Сапфирами, яхонтом, лалом
Был наполнен мешок, и играл небывалым
Он огнем жемчугов, бирюзы, янтарей.
Вмиг я стал, о Владыка, богаче морей!
Сын мой счастлив! Душа моя вся запылала:
Он ровесником стал и жемчужин и лала.
В ночь богатство мое забурлило ключом.
Ночь открыла мне клад, клад я отпер ключом».
И счастливец, изведавший счастья избыток,
Замолчал. Он свернул дивной повести свиток.
Царь спросил: «День рождения сына? Над ним
Что сияло? Каким он созвездьем храним?»
И пришедший к богатству по сказочным тропам
Удалился. Затем он пришел с гороскопом.
И к Валису премудрому царь Искендер
Отослал указанья мерцающих сфер:
«Гороскоп огляди многоопытным взором.
Все, о чем он промолвил сплетенным узором
Быстролетных созвездий, не знающих лжи,
Ты немедленно мне, о мудрец, доложи».
И Валис, получивший посланье Владыки,
Рассмотрел ходы звезд и весь путь их великий.
Каждой зримой звезды он исчислил предел,
И в потайном все явное он разглядел.
И царю написал он о своде высоком,
Обо всем, что увидел он собственным оком.
И, узревши с землею небесную связь,
Замер царь Искендер, указаньям дивясь.
Рассмотрев сонмы звезд, весь узор их бескрайный,
Так Валис объяснил звездный замысел тайный:
«Это — сын хлебопека. Развеял он тьму:
В день рожденья богатство сверкнуло ему.
Хоть в нужде он родился, — родился он рядом
С поднесенным созвездьями блещущим кладом.
И с рожденьем ребенка — отрады сердец,
Стал безмерно богатым довольный отец.
Звезды в должном сплетенье рожденному рады:
Он поставит ступню на великие клады».
От волненья горя, царский взор заблистал.
Царь к торговцу каменьями ласковым стал.
И недели прошли своим шагом проворным,
И счастливый отец стал желанным придворным.