Мог бы, ведает он, весь помочь ему свет,
Но на свет не намерен он выглянуть, нет!
В грубой ткани бродя, не желая атласа,
Ежедневно постясь, не вкушает он мяса,
И на целые сутки довольно ему
Только горстки муки. Больше пищи — к чему?
Только господу служба Сократа знакома.
Для людей у Сократа не будет приема».
Знать, решил он: «Души суетой не займи!» —
Не ему ль подражая, живет Низами?
Так твердили о том, чья высокая вера
Больше прежнего к старцу влекла Искендера.
Так вот люди всегда: не забудут они
Пожелавших забыть их докучные дни,
К тем, что мира бегут в беспрестанной боязни,
Люди часто полны все растущей приязни.
Лишь покинул Сократ человеческий род,
Стал Сократа искать ионийский народ.
Все хотел государь быть с премудрым Сократом.
Все не шел во дворец ставший звездам собратом.
Хоть желанье царя все росло и росло,
Был упорен добро распознавший и зло.
Но хоть долго к царю не являл он участья,
Верил царь Искендер в свет всегдашнего счастья.
Из придворных людей, окружающих трон,
Выбрал милого сердцу наперсника он
И послал к мудрецу со словами своими,
Чтоб Сократа потайно порадовать ими.
Вот слова государя: «Не с давних ли пор
Я желаю с тобою вести разговор?
Почему же, скажи, ты всегда непреклонен
И не внемлешь тому, кто к тебе благосклонен?
Что ж ты в бедном углу мой отринул чертог?
Дай ответ, чтоб я сердцем постичь его смог.
Правоты своей выскажи веское слово,
Дабы в прежней нужде не остался ты снова».
И к Сократу пошел с тайной речью гонец,
И слова государя прослушал мудрец.
И, в познаньях своих слывший в Греции дивом,
Так промолвить в ответ он почел справедливым:
«Хоть призыв государя почетен вполне,
Но худое и доброе явственно мне.
«Не иди, — я рассудка внимаю совету,—
В царском сердце любви не отыщешь примету».
Я вещание разума в явь претворил.
Ни к кому для забавы не шел Гавриил.
Я пошел бы к царю, вне испытанных правил,
Но ведь весть без ключа он в приют мой направил.
Если мускус в мешочке, как водится, сжат,
Нам вещает о скрытом его аромат.
Сердце — пастырь любви, кроме дружеской речи
И другое таит, если ждет оно встречи.
Если верное сердце любовью полно,
То учтивей учтивости будет оно.
Те, кто близки царю и пируют с ним рядом,
На кого государь смотрит ласковым взглядом,
На меня мечут взоров недобрый огонь,
Потому-то и стал мой прихрамывать конь.
Видно, царь на пирах под сверкающим кровом
Никогда не почтил меня благостным словом,
Потому что для многих, кто близки царю,
В мире светочем радостным я не горю.
Знаю: сердцу царя ясно видимы люди,
Но оно видит в них только праведных судей.
Коль приветна к тебе речь придворных вельмож,
И Владыке ты будешь казаться пригож.
Коль к тебе речь придворных враждебна сугубо,
То с тобой и Владыка обходится грубо.
Если свод без ущерба, то будут ясны
И пленительны отзвуки каждой струны.
Если в своде ущерб, — свод ответит не верно,
И звучать будет лад самый ласковый скверно.
Зло и правда — все то, что мы видим в пути,—
К Властелину дворца призывает идти.
Но вельможи твои с важным саном и с весом
Не допустят Сократа к пурпурным завесам.
Посуди, государь, в этой буре морской
Как же мне поспешать в твой дворцовый покой?
Море вспомнил я тотчас: простор его дружен
С драгоценною россыпью скрытых жемчужин,
На которые когти направил дракон.
Кто к жемчужинам ринется? Яростен он.
Как я к свету пойду, — к свету царской короны?
Ведь вокруг меня будут одни «пошел-воны».
Все они, пред царем искажая мой лик,
Вред наносят себе, и ущерб их велик.
Царь! О людях забыл, об укоре их строгом
Раб, стоящий в служенье пред господом богом.
И в служении этом — наставник я твой.
Во дворце же — твоим стану робким слугой.
Посуди, государь, к мыслям чистым причисли
Правоту этой свыше ниспосланной мысли».
И посланец, к царю возвратившись едва,
Наизусть повторил золотые слова.
Сняв с жемчужин покров, — где им сыщется мера? —
Наполнять стал он ими полу Искендера.
Но на россыпь сокровищ, безвестную встарь,
На метанья жемчужин обиделся царь.
Захотел он всем этим разящим укорам
Дать отпор. Устремлялся к разумным он спорам.
Молвил царь: «Он доволен жилищем в тиши.
Что ж, пойдем, и его мы отыщем в тиши».
И нашел дивный клад он в приюте убогом,—
В том, где горстка муки говорила о многом.
Спал, забывший мирское, не знавший утрат,
На земле, скрывшись в тень, безмятежный Сократ.
Царь, немного сердясь, мудреца, что покою
Предался, — пробудил, тихо тронув ногою.
«Встань, — он молвил, — поладить хочу я с тобой,
Чтобы стал ты богат и доволен судьбой».
Рассмеялся мудрец от надменного слова:
«Лучше б ты поискал человека другого.
Тот, кто счастлив крупинкой, — скажу я в ответ,—
Вкруг тебя словно жернов не кружится. Нет!
Мне лепешка ячменная — друг неизменный.
Что ж стремиться мне к булке пшеничной, отменной?
Без единого шел я по свету зерна.
Мне легко. Мой амбар! В нем ведь нет ни зерна!
Мне соломинка в тягость, — к чему же мне время
То, когда мне вручат непомерное бремя!»
Вновь сказал Повелитель: «Взалкавший добра!
Ты хотел бы чинов, жемчугов, серебра?»
Молвил мудрый: «Не сходны желания наши.
Нам с тобой не вздымать дружелюбные чаши.
Я богаче тебя, подвиг светлый верша.
Я — в посту, а твоя ненасытна душа.
Целый мир присылает тебе обольщенья,
Все ж ты нового ждешь от него угощенья.
Мне же в холод и в зной это рубище, царь,
Так же служит сейчас, как служило и встарь.
Ты несешь бремена́, но исполнен пыланья.
Для чего же мои хочешь ведать желанья?»
И сказал Искендер, что-то в мыслях тая:
«Ты скажи мне, кто ты и скажи мне, кто я?»
Отвечал мудрых слов и познанья хранитель:
«Я — дающий веленья, а ты — исполнитель».
И вскипел государь. Сколько дерзостных слов!
Стал искать Искендер их укрытых основ.
И промолвил премудрый, по слову поверий:
«Пред венчанным раскрою закрытые двери.
Я рабом обладаю. Зовут его — страсть.
Крепнет в сердце моем над служителем власть.
Перед этим рабом ты склонился, о славный!
Пред слугою моим, ты — служитель бесправный».
Царь, проникший в слова, обнажившие зло,
Помутился, в стыде опуская чело,
После вымолвил так: «Не чело ль мое светом
Говорит, что служу я лишь чистым заветам?
Чистый чистых укором не трогай. Внемли:
Не уснувши навеки, не пробуй земли».
Серебром был ответ с неприкрытою сутью:
«Ты ушей не зальешь оглушающей ртутью,
Если разум твой чист, если мысли чисты,
Для чего стал животному родственен ты?
Лишь оно в быстром стаде без гнева и злобы
Разбудить человека ногою могло бы.
Ведь нельзя же мыслителя сон дорогой
Прерывать, о разумный, небрежной ногой!
Тем разгневался ты, что я в дремной истоме,
Но ведь сам, государь, ты находишься в дреме.
Правом барса владея, напрасно готов
Ты, в дремоте, бросаться на бдительных львов,
Где-то мчится, тебя привлекая, добыча.
Но ведь я, о стрелок, не такая добыча»,
Речь Сократа провеяла, жаром дыша.
Стала воску подобна Владыки душа.
Хорошо не закрыть пред наставником слуха,
Чтоб Сократ вдел кольцо в его царское ухо!
И к себе мудреца смог он речью привлечь,
И приязненной стала подвижника речь.
Из возвышенных мыслей, премудрым любезных,
Он явил целый ряд Искендеру полезных:
«Ты ведь создал железное зеркало. В нем
Отразился твой ум светозарным огнем;
Ты и душу свою мог бы сделать прекрасной,
Словно зеркало чистой, как зеркало ясной.
Если встарь сотворил ты железную гладь,
Чтобы в ней, нержавеющей, все отражать,—
С сердца ржавчину счисть, — и в пути ему милом
Повлечется оно лишь к возвышенным силам.
Очернив свои злобные замыслы, ты
Мигом сердце очистишь от злой черноты.
Ад всем замыслам черным — пособник нелживый.
Но ведь зиндж, государь, продавец несчастливый.
Черным зинджем не стань. Позабыть бы их всех!
Только помни, о царь, их сверкающий смех.
Если черным ты стал, ты сгори, словно ива,
Ею зиндж побелил свои зубы на диво.
Некий черный в железо посмотрится, но
Там св