олов края,
Лишь в нагорных лесах реял звон соловья.
Песен жаворонков нет; даже птахам обуза
Слишком тягостный зной огневого тамуза.
В солнце, жаром палящее весь небосклон,
Жало ветра еще не впускал Скорпион.
Над Китаем, над Зангом бродило светило
С чашей огненной в длани и землю палило,
И копыта онагров, ярясь, осмелев,
Раздирало с небес, будто огненный лев.
В песьи дни, воздымавшие облако пара,
В дни, когда даже камни смягчались от жара,—
Царь, в бессонных мечтаньях влекомый в Хирхиз,
Все не спал под мерцаньем полуночных риз.
Он решил приказать снова двинуться стану.
В час прощанья с хаканом вручил он хакану
Много ценных даров. И направил он рать
На безводной пустыни песчаную гладь.
В барабан громкой славы забил он, вступая
В дальний Северный край из Восточного края.
По бесплодной земле вновь повел его рок.
Нет ни птиц, ни зверья! Лишь летучий песок.
Бездорожью, казалось, не будет предела,
Не встречалось людей. И пустыня светлела,
И была она вся — распластавшийся свет.
Только гладь, — а на глади и трещинки нет.
И сказал проводник: «Шли путем благодарным:
Стал песок серебром, серебром лучезарным.
Только в меру возьми ты добычу пути,
Чтоб верблюды могли без натуги идти.
Ты о кладе молчи, иль, добычею многой
Поживившись, бойцы утомятся дорогой».
Но в обозе царя золотого добра
Преизбыток. Не нужно царю серебра.
Все же страсть полновластней всех доводов строгих —
Серебром нагрузил он верблюдов немногих…
Словно ветер, с неделю летел шаханшах
Все вперед, не вздымая дорогою прах.
Без пылинки одежды на воинах были.
Серебро не давало взлетающей пыли.
Шли вперед. Становился все тягостней путь:
Вся земля — серебро, воды — чистая ртуть.
Нет, нельзя отдохнуть на серебряном ложе,
Припадать жадным ртом к тяжкой ртути негоже.
Люди — в черной тоске, и тоска их остра.
В их очах почернел весь простор серебра.
Сладко били ключи, но порою немало
В их кипенье сверкающем ртути сверкало.
Если тихо, спокойно лежала вода,
Никому эта ртуть не чинила вреда.
Все лобзали тогда вод прозрачную ризу,
Влага сверху была, ртуть подвижная — снизу.
Но когда возмущенный крутился поток,
Был он жаждущим смертным уж больше не впрок.
Воин, смело вкушавший опасную влагу,
Умирал. На погибель являл он отвагу.
Прозвучало тогда повеленье царя:
«Осмотрительно пить, лютой жаждой горя.
Так внимательно черпать из чаши природы,
Чтоб недвижными были подвижные воды».
Целый месяц пути! Погребли в эти дни
Многих сильных: от жажды погибли они.
И прошли весь ковер серебристый, — и взорам
Вдруг представился край плодородный, в котором
Зачернела земля, все сердца утоля.
Существам земнородным отрадна земля.
Словно солнце, блестел край пленительный, в коем
Вся окрестность блаженным дышала покоем.
Но на самой вершине высокой горы
Под лазурью небес голубели шатры,
И взирающих ужас объял небывалый:
Опирались шатры на отвесные скалы.
Правоверные жили в лазурных шатрах,
Но пророка не знали на этих горах.
Мудрым людям одним откровением бога
К постижению бога открылась дорога.
Искендера узрев, свой приветствуя рок,
Вмиг постигли они: к ним явился пророк.
И открыли сердца, чтоб его указанья
Воспринять и проникнуться радостью знанья.
Искендер им открыл правой веры врата
И вручил им дары. Растворили уста
Воспринявшие веру и просьбой большою
Отягчили царя с милосердной душою:
«Милосердный и щедрый, будь милостив к нам,—
К просветленным своим и покорным сынам.
За грядой этих гор, за грядою высокой
Страшный край растянулся равниной широкой.
Там народ по названью яджудж. Словно мы,
Он породы людской, но исчадием тьмы
Ты сочтешь его сам. Словно волки, когтисты
Эти дивы, свирепы они и плечисты.
Их тела в волосах от макушки до пят,
Все лицо в волосах. Эти джинны вопят
И рычат, рвут зубами и режут клыками.
Их косматые лапы не схожи с руками.
На врагов они толпами яростно мчат.
Их алмазные когти пронзают булат.
Только спят да едят сонмы всех этих злобных.
Каждый тысячу там порождает подобных.
Есть растенье у мерзких, его семена
Горше перца, и в них зарождение сна.
К семенам этим страсть в каждом дышит яджудже;
Их проглотят — и в дреме повалятся тут же.
Если месяца льются начальные дни,
Словно черви, в волненье приходят они.
И пока не придет полнолунье, нимало
Не смирившись, едят всё, что в руки попало.
Но когда станет месяц ущербным, у них
Пропадает их жадность: их голод затих.
Каждый год к ним из черного облака черный
Упадает дракон, и толпою проворной
Дивы мчатся к дракону. Велик он весьма.
Им всех этих зверей насыщается тьма.
Ожидая съедобного с целое море,
Что гремящая туча подарит им вскоре,
Так вопит это скопище дьявольских стад,
Что их степь уж не степь, а бушующий ад.
Кровь дракона испив — им их пир не зазорен —
Целый месяц не пьют и не трогают зерен,
Лишь едят они листья да корни. Недуг
Им неведом. Когда же кого-нибудь вдруг
Час последний настигнет, — его, без урона
Для здоровья, пожрут: им ведь мало дракона.
Ты не встретишь гробниц в их соленой земле.
Нет уснувших в земной, всем назначенной мгле.
Да, достоинство этой яджуджской равнины
Только в том, что в земле нету их мертвечины.
Царь, яджуджи на нас нападают порой.
Грабит наши жилища их яростный рой,
Угоняет овец пышнорунного стада,
Всю сжирает еду. Нет с клыкастыми слада!
Хоть бегут от волков без оглядки стада,
Их пугает сильней эта песья орда.
Чтоб избегнуть их гнета, их лютой расправы,
Убиенья, угона в их дикие травы,
Словно птицы, от зверя взлетевшие ввысь,
На гранит этих гор мы от них взобрались.
Нету сил у безмозглого злого народа
Ввысь взобраться. Но вот твоего мы прихода
Дождались. Отврати от покорных напасть!
Дай, о царь, пред тобой с благодарностью пасть!»
И, проведав, что лапы любого яджуджа
Опрокинут слонов многомощного Уджа,
Царь воздвиг свой железный, невиданный вал,
Чтоб до Судного дня он в веках пребывал…
* * *
Благодатной звезды стало явно пыланье.
Царь направился в путь, в нем горело желанье
Видеть город в пределах безвестной земли.
Все искали его, но его не нашли.
И завесы пурпурные ставки царевой
Повлекли на верблюдах по местности новой.
Целый месяц прошел, как построили вал,
И в горах и в степях царь с войсками сновал.
И открылся им дол, сладким веющий зовом,
Обновляющий души зеленым покровом.
Царь глазами сказал приближенным: «Идти
В путь дальнейший — к подарку благого пути!»
И порядок, минуя и рощи и пашни,
Встретил он и покой, — здесь, как видно, всегдашний:
Вся дорога в садах, но оград не найти.
Сколько стад! Пастухов же у стад не найти.
Сердце царского стража плода захотело.
К отягченным ветвям потянулся он смело
И к плоду был готов прикоснуться, но вдруг
Он в сухотке поник, словно согнутый лук.
Вскоре всадник овцу изловил и отменно
Был наказан: горячку схватил он мгновенно.
Понял царь назиданье страны. Ни к чему
Не притронулся сам и сказал своему
Устрашенному воинству: «Будут не рады
Не отведшие рук от садов без ограды!»
И, помчавшись, лугов миновал он простор,
И сады, и ручьев прихотливый узор.
И увидел он город прекрасного края.
Изобильный, красивый, — подобие рая.
К въезду в город приблизился царь.
Никаких Не нашел он ворот, даже признака их.
Был незапертый въезд как распахнутый ворот.
И со старцами царь тихо двинулся в город.
Он увидел нарядные лавки; замков
Не висело на них: знать, обычай таков!
Горожане любезно, с улыбкой привета,
Чинно вышли навстречу Властителю света.
И введен был скиталец, носивший венец,
В необъятный, как небо, лазурный дворец.
Пышный стол горожане накрыли и встали
Пред столом, на котором сосуды блистали.
Угощали они Искендера с мольбой,
Чтоб от них он потребовал снеди любой.
Принял царь угощенье. На светлые лица
Он взирал: хороша сих людей вереница!
Молвил царь: «Ваше мужество, — странно оно.
Почему ос