и пронзают булат.
Только спят да едят сонмы всех этих злобных.
Каждый тысячу там порождает подобных.
Есть растенье у мерзких, его семена
Горше перца, и в них зарождение сна.
К семенам этим страсть в каждом дышит яджудже;
Их проглотят — и в дреме повалятся тут же.
Если месяца льются начальные дни,
Словно черви, в волненье приходят они.
И пока не придет полнолунье, нимало
Не смирившись, едят всё, что в руки попало.
Но когда станет месяц ущербным, у них
Пропадает их жадность: их голод затих.
Каждый год к ним из черного облака черный
Упадает дракон, и толпою проворной
Дивы мчатся к дракону. Велик он весьма.
Им всех этих зверей насыщается тьма.
Ожидая съедобного с целое море,
Что гремящая туча подарит им вскоре,
Так вопит это скопище дьявольских стад,
Что их степь уж не степь, а бушующий ад.
Кровь дракона испив — им их пир не зазорен —
Целый месяц не пьют и не трогают зерен,
Лишь едят они листья да корни. Недуг
Им неведом. Когда же кого-нибудь вдруг
Час последний настигнет, — его, без урона
Для здоровья, пожрут: им ведь мало дракона.
Ты не встретишь гробниц в их соленой земле.
Нет уснувших в земной, всем назначенной мгле.
Да, достоинство этой яджуджской равнины
Только в том, что в земле нету их мертвечины.
Царь, яджуджи на нас нападают порой.
Грабит наши жилища их яростный рой,
Угоняет овец пышнорунного стада,
Всю сжирает еду. Нет с клыкастыми слада!
Хоть бегут от волков без оглядки стада,
Их пугает сильней эта песья орда.
Чтоб избегнуть их гнета, их лютой расправы,
Убиенья, угона в их дикие травы,
Словно птицы, от зверя взлетевшие ввысь,
На гранит этих гор мы от них взобрались.
Нету сил у безмозглого злого народа
Ввысь взобраться. Но вот твоего мы прихода
Дождались. Отврати от покорных напасть!
Дай, о царь, пред тобой с благодарностью пасть!»
И, проведав, что лапы любого яджуджа
Опрокинут слонов многомощного Уджа,
Царь воздвиг свой железный, невиданный вал,
Чтоб до Судного дня он в веках пребывал…
* * *
Благодатной звезды стало явно пыланье.
Царь направился в путь, в нем горело желанье
Видеть город в пределах безвестной земли.
Все искали его, но его не нашли.
И завесы пурпурные ставки царевой
Повлекли на верблюдах по местности новой.
Целый месяц прошел, как построили вал,
И в горах и в степях царь с войсками сновал.
И открылся им дол, сладким веющий зовом,
Обновляющий души зеленым покровом.
Царь глазами сказал приближенным: «Идти
В путь дальнейший — к подарку благого пути!»
И порядок, минуя и рощи и пашни,
Встретил он и покой, — здесь, как видно, всегдашний:
Вся дорога в садах, но оград не найти.
Сколько стад! Пастухов же у стад не найти.
Сердце царского стража плода захотело.
К отягченным ветвям потянулся он смело
И к плоду был готов прикоснуться, но вдруг
Он в сухотке поник, словно согнутый лук.
Вскоре всадник овцу изловил и отменно
Был наказан: горячку схватил он мгновенно.
Понял царь назиданье страны. Ни к чему
Не притронулся сам и сказал своему
Устрашенному воинству: «Будут не рады
Не отведшие рук от садов без ограды!»
И, помчавшись, лугов миновал он простор,
И сады, и ручьев прихотливый узор.
И увидел он город прекрасного края.
Изобильный, красивый, — подобие рая.
К въезду в город приблизился царь.
Никаких Не нашел он ворот, даже признака их.
Был незапертый въезд как распахнутый ворот.
И со старцами царь тихо двинулся в город.
Он увидел нарядные лавки; замков
Не висело на них: знать, обычай таков!
Горожане любезно, с улыбкой привета,
Чинно вышли навстречу Властителю света.
И введен был скиталец, носивший венец,
В необъятный, как небо, лазурный дворец.
Пышный стол горожане накрыли и встали
Пред столом, на котором сосуды блистали.
Угощали они Искендера с мольбой,
Чтоб от них он потребовал снеди любой.
Принял царь угощенье. На светлые лица
Он взирал: хороша сих людей вереница!
Молвил царь: «Ваше мужество, — странно оно.
Почему осторожности вам не дано?
Сколько видел я ваших домов, на которых
Нет замков! Позабыли вы все о затворах.
Столько дивных садов, но они без оград!
И без пастырей столько кочующих стад!
Сотни тысяч овец на равнине отлогой
И в горах! Но людей не встречал я дорогой.
Где защитники ваши? Они каковы?
На какую охрану надеетесь вы?»
И страны справедливой старейшины снова
Искендеру всего пожелали благого:
«Ты увенчан творцом. Пусть великий творец
Даст Властителю счастье, как дал он венец!
Ты, ведомый всевышним, скитаясь по странам,
Имя царское славь правосудья чеканом.
Ты спросил о добре и о зле. Обо всем
Ты узнаешь. Послушай, как все мы живем.
Скажем правду одну. Для неправды мы немы.
Мы, вот эти места заселившие, все мы —
Незлобивый народ. Мы верны небесам.
Что мы служим лишь правде, увидишь ты сам.
Не звучат наши речи фальшивым напевом,
Здесь неверность, о царь, отклоняется с гневом.
Мы закрыли на ключ криводушия дверь,
Нашей правдою мир одолели. Поверь:
Лжи не скажем вовек. Даже в сумраке дремы
Неправдивые сны нам, о царь, незнакомы.
Мы не просим того, что излишне для нас.
Этих просьб не доходит к всевышнему глас.
Шлет господь нам все то, что всем нам на потребу.
А вражда, государь, нежелательна небу.
Что господь сотворил, то угодно ему.
Неприязни питать не хотим ни к чему.
Помогая друзьям, всеблагому в угоду,
Мы свою не скорбя переносим невзгоду.
Если кто-то из нас в недостатке большом
Или малом и если мы знаем о том,
Всем поделимся с ним. Мы считаем законом,
Чтоб никто и ни в чем не знаком был с уроном.
Мы имуществом нашим друг другу равны.
Равномерно богатства всем нам вручены.
В этой жизни мы все одинаково значим,
И у нас не смеются над чьим-либо плачем.
Мы не знаем воров; нам охрана в горах
Не нужна. Перед чем нам испытывать страх?
Не пойдет на грабеж нашей местности житель.
Ниоткуда в наш край не проникнет грабитель.
Не в чести ни замки, ни засовы у нас.
Без охраны быки и коровы у нас.
Львы и волки не трогают вольное стадо,
И хранят небеса наше каждое чадо.
Если волк покусится на нашу овцу,
То придет его жизнь в миг единый к концу.
А сорвавшего колос рукою бесчестной
Настигает стрела из засады безвестной.
Сеем мы семена в должный день, в должный час
И вверяем их небу, кормящему нас.
Что ж нам делать затем? В этом нету вопроса.
В дни страды ячменя будет много и проса:
С дня посева полгода минует, и знай,
Сам-семьсот со всего мы сберем урожай.
И одно ль мы посеем зерно или много,
Мы, посеяв, надеемся только на бога.
Наш хранитель — господь, нас воздвигший из тьмы,
Уповаем всегда лишь на господа мы.
Не научены мы, о великий, злословью.
Мы прощаем людей, к ним приходим с любовью.
Коль не справится кто-либо с делом своим,
Мы советов благих от него не таим.
Не укажем дорог мы сомнительных людям.
Нет смутьянов у нас, крови лить мы не будем.
Делит горе друг с другом вся наша семья,
Мы и в радости каждой — друг другу друзья.
Серебра мы не ценим и золота — тоже.
Здесь они не в ходу и песка не дороже.
Всех спеша накормить — всем ведь пища нужна,—
Мы мечом не попросим пригоршни зерна.
Мы зверей не страшим, как иные, и, чтобы
Их разить, в нашем сердце не сыщется злобы.
Серн, онагров, газелей сюда иногда
Мы из степи берем, если в этом нужда.
Но пускай разной дичи уловится много,
Лишь потребная дичь отбирается строго.
Мы ненужную тварь отпускаем. Она
Снова бродит в степи, безмятежна, вольна.
Угождения чрева не чтя никакого,
Мы не против напитков, не против жаркого.
Надо есть за столом, но не досыта есть.
Этот навык у всех в нашем городе есть.
Юный здесь не умрет. Нет здесь этой невзгоды.
Здесь умрет лишь проживший несчетные годы.
Слез над мертвым не лить — наш всегдашний завет —
Ведь от смертного дня в мире снадобья нет.
Мы не скажем в лицо неправдивого слова,
За спиной ничего мы не скажем иного.
Мы скромны, мы чужих не касаемся дел.
Не шумим, если кто-либо лишнее съел.